Ей повезло: оказалось, что камера ее любит. В нескольких ключевых сценах она находилась довольно близко к основному плану и пробыла в кадре достаточно долго. Камера успела запечатлеть ее своеобразные черты. Таллуле не исполнилось еще шестнадцати, и у нее была интересная внешность – еще не женщина, но уже не ребенок. Режим похудения привел к тому, что у нее проступили скулы, и сердцевидное личико обрело тонкий изящный рельеф. Тщательно выщипанные брови, глаза, прикрытые тяжелыми веками и длинными ресницами, намекали, что из нее вырастет роковая красотка, но ее кожа по-прежнему была молочно-нежной, как у ребенка, и являлась одним из главных ее достоинств. Грубый направленный свет, который использовали на киностудиях начала двадцатого века, безжалостно акцентировал все морщины, веснушки и поры, и большинство юных старлеток считались старыми уже к двадцати двум годам. Юность ценилась высоко, и у Таллулы в запасе имелось еще много лет.
Впервые увидев себя на экране, она чуть не запрыгала от восторга. Съемки принесли ей неподдельное удовольствие, и она утверждала, что получать деньги за такую радость «ужасно». Уилл был недоволен, узнав, что она в сердцах порвала свой первый чек на двадцать пять долларов. Она поставила себе цель заработать больше и как можно скорее, и в начале 1918 года просматривала все специализированные журналы и донимала всех, кого могла, чтобы те помогли ей найти работу. Ее упорство впечатлило Бэнкхедов; они привлекли всех своих нью-йоркских знакомых, включая делового партнера и друга Джеймса Джулиана, у которого имелись контакты в киноиндустрии. «Моя дражайшая Таллула, – с гордостью и, вероятно, удивлением писал Уилл, – ты очень рьяно взялась за дело; я в тебе не сомневаюсь и всячески тебя поддерживаю».
Но теперь, когда за ней не стоял журнал, бесконечные прослушивания казались Таллуле унылой пыткой. Ей приходилось ждать в очереди с десятками девушек, терпеть пристальные взгляды, изучавшие ее, как лошадь на аукционе. Она также переживала, что семья лишит ее финансовой поддержки, если она скоро не устроится на оплачиваемую работу: ее дед Джон Бэнкхед ей помогал, но его ресурсы были не безграничны.
Три месяца прошли в тревоге, и наконец Таллуле дали следующую роль – эпизод в театральной комедии «Голубиная ферма». В пьесе по сценарию Фредерика и Фэнни Хаттон высмеивалась новая культура старлеток, и по иронии именно в ходе репетиций этой пьесы Таллула впервые узнала, какой жестокой бывает конкуренция в актерском деле. В пьесе играли еще несколько молодых актрис, у всех было больше опыта, чем у Таллулы, и они совсем не привечали жизнерадостную богачку. На репетициях они почти с ней не разговаривали и совсем не помогали; Таллуле казалось, что она вернулась в монастырь, где она чувствовала себя презираемой и ненужной. Когда она нарушила золотое правило театра и засвистела в гардеробной, другие девушки так накинулись на нее, что она закрылась в гримерке и долго плакала.
Ее несчастья не закончились, когда в марте состоялась премьера и ее фотографию опубликовали в «Сандей Морнинг Телеграф». В заметке ее нахваливали как главную звезду постановки. Кто-то из Бэнкхедов потянул за ниточки и добился публикации статьи, и, хотя Таллула уверяла коллег, что это «ерунда», те объявили ей бойкот. Они отыграли сорок пять спектаклей, и для Таллулы это был кошмар: критики низко оценили пьесу, актеры приуныли, а она «еще никогда не чувствовала себя так одиноко».
Но постепенно ее карьера пошла в гору. За «Голубиной фермой» последовали две небольшие роли в кино и несколько важных упоминаний в прессе. Одна лишь строчка в «Трибьюн», где ее расхваливали как новую актрису редкого ума и красоты, вызвала в семействе небывалое ликование. Таллула перечитывала ее и торжествовала. У нее появились друзья и контакты в киноиндустрии, а это было очень важно. В начале 1918 года Ола решила уехать из Нью-Йорка, а Луиза – снизить расходы на проживание и перебраться в отель. Она слышала, что командующая Армией спасения Эванджелин Бут [66] часто останавливалась в гостинице на 45-й улице, и надеялась, что им с Таллулой удастся найти там скромное и респектабельное жилье.
Лишь когда они вошли в шумное лобби отеля «Алгонкин» и заметили, как из лифта выходят две напудренные и накрашенные женщины явно «театрального» вида, Луиза заподозрила, что, ее, вероятно, дезинформировали. За первым обедом в ресторане отеля ее подозрения подтвердились: в зал вошли несколько знакомых актеров, в том числе Энн Эндрюс и Дуглас Фэрбенкс – младший. Отель, по неведению выбранный Луизой, оказался средоточием общественной жизни театрального Нью-Йорка. Актеры, выступавшие на Бродвее, арендовали здесь люксы (тут, например, жили Джон, Этель и Лайонел Бэрриморы), а после представлений все шли ужинать в ресторан «Алгонкин». Через год отель выбрали местом собраний члены «круглого стола» – нью-йоркского литературного кружка, в который входили интеллектуалы и журналисты, в том числе Роберт Бенчли, Хейвуд Браун и Дороти Паркер.