Короче говоря, я попал в беспутную компанию в то время, когда быть изнеженным денди было последним писком моды. Это была эпоха Бо Браммелла, который возвел в культ мужскую моду, и его примеру следовали Принц-регент, или «Принни», как его звали, и весь лондонский свет. Портные быстро смекнули, как можно обирать богачей, предлагая самые модные фасоны и цвета, и эта одежда стала баснословно дорогой. Я никогда не входил в круг Принни, но однажды слышал, как кто-то спросил Бо Браммелла, во сколько, по его мнению, должен обходиться гардероб холостяка. Тот ответил: «При разумной экономии, думаю, можно уложиться в восемьсот фунтов в год». И это в то время, когда средний заработок ремесленника составлял всего фунт в неделю.
Это было безумное время. Помню, как видел одного человека, который буквально рыдал из-за того, что не мог достать крават нужного сливового оттенка. Помню, у меня был шелковый жилет в черно-желтую клетку, которым я был безмерно доволен и носил так часто, как только мог. Мне казалось, что я выгляжу в нем настоящим щеголем. Странное дело, я снова увидел его несколько лет назад, когда экономка показала мне его, разбирая одежду для благотворительности. Я был рад с ним расстаться: он бы на меня все равно уже не налез, да и я подумал, что он поможет какому-нибудь местному деревенщине стильно выделиться из толпы. Несколько недель спустя я выехал на конную прогулку и, чтоб мне провалиться, увидел его на чучеле в одном из полей. У здешних мужланов нет ни капли вкуса!
Да, Лондон в конце лета и осенью 1800 года был, вероятно, самым беззаботным временем в моей жизни. Для молодого человека без забот и обязательств, с золотом в кармане, это была площадка для увеселений. И все же модная компания, в которую я попал, беспробудно пила, безудержно играла и была настолько одержима тем, чтобы их видели в правильной одежде и в правильных местах, что превращала удовольствие в тяжелый труд. Даже в моем юном возрасте это казалось легкомысленным, фальшивым и бессмысленным, и я с трудом понимал, как можно всерьез расстраиваться из-за правильного оттенка сливы. О, я наслаждался всеми вечеринками, флиртом и днями, проведенными на скачках и других состязаниях, но в мире, где люди отважно сражались на суше и на море, где нас окружала вполне реальная борьба бедняков за выживание, одержимость такими пустяками, как одежда, казалась смехотворной.
Оглядываясь назад с высоты долгой и полной событий жизни, я теперь понимаю, что они просто пытались придать своим жизням смысл. Золотая молодежь не занималась государственными делами, приходила в ужас при мысли о дисциплине в армии и, ведомая Принни, главным из прожигателей жизни, просто хотела показать, что их жизнь имеет какое-то значение. Личный пример Принни, разумеется, не поощрял модников вести более осмысленную жизнь. Ему тогда было тридцать восемь, и он уже весил восемнадцать стоунов из-за своей жадности и обжорства. Герцог Веллингтон описывал его как «худшего человека, которого я встречал в своей жизни, самого эгоистичного, самого лживого, самого злобного, лишенного начисто хоть одного искупающего качества».
К тридцати трем годам Принни также наделал долгов на сумму свыше шестисот тысяч фунтов, а это означало, что его беспутной компании было нелегко поспевать за модой. Немногие обладали огромным личным состоянием, другие же постепенно все глубже увязали в долгах, рискуя навлечь на себя позор и бесчестье. Некоторые заканчивали в долговой тюрьме, другие стрелялись, пара человек даже оказалась в новоиспеченных Соединенных Штатах. Даже Бо Браммелл в конце концов бежал во Францию, спасаясь от банкротства, и умер в нищете. Поскольку у меня не было дохода, я определенно жил не по средствам и просаживал те немногие деньги, что у меня были, быстрее, чем герцогиня в шляпном магазине. От Каслри больше не было вестей, а вексель, который дал мне отец, быстро кончился. Я занял еще двадцать гиней у брата, который был в ужасе от того, с какой скоростью я спустил первые пятьдесят, и не одобрял моей дружбы со Стюартом. Чего мой брат не знал, так это того, что я занял еще сотню на свое имя в банке отца.
