Я очнулся привязанным к стулу напротив большого окна. На мгновение мне показалось, что я снова на гарроте, но на этот раз мои руки были надежно привязаны к подлокотникам стула, а веревки на шее не было. Ноги были привязаны к ножкам стула, а еще одна веревка привязывала мою грудь к спинке. Затылок пульсировал от удара, но и лицо тоже болело. Губы были растянуты, и во рту стоял неприятный соленый привкус. Придя в полное сознание, я понял, что у меня во рту кусок ткани, удерживаемый еще одной полосой вокруг рта, — меня заткнули кляпом. Я осторожно оглядел комнату и увидел, что это пустой кабинет. Я выглянул в окно и увидел, что все еще нахожусь в Альхесирасе. Открывался вид на гавань; британский транспортный корабль стоял на якоре прямо у входа в залив. Цепочка из примерно двадцати лодок сновала между ним и берегом, загружая на него освобожденных британских пленных. Я вытянул шею, чтобы посмотреть на пляж; там в ровных рядах стояли пленные, ожидая погрузки. Я увидел в толпе нескольких членов команды «Спиди», а затем увидел Кокрейна и Арчи, стоявших вместе. Они смеялись и шутили, и я видел, что у ног Арчи даже лежит мой вещевой мешок. Мои пожитки доберутся домой, даже если я — нет. Они, должно быть, думали, что я уже на пути в Гибралтар по суше. Я должен был привлечь их внимание. Я попытался встать, все еще привязанный к стулу, но он был тяжелым и с грохотом упал на каменный пол. Я глубоко вдохнул носом и закричал, но звук был лишь невнятным «аргх». Я должен был снять кляп и яростно пытался стащить его со рта, теревшись щекой о плечо, когда услышал, что в комнату позади меня вошли люди.
Абрантес, улыбаясь, прошел и сел за стол. Двое его людей подошли ко мне, легко подняли стул, к которому я был привязан, и поставили меня перед столом.
Один из них, должно быть, сделал жест в сторону кляпа, но Абрантес посмотрел на него через мое плечо и покачал головой.
— Я не собираюсь снимать с вас кляп, Флэшмен, так как вы не скажете ничего, что могло бы меня заинтересовать. — Черные глаза внезапно впились в меня. — Я все знаю о вашей миссии — убедить испанский флот покинуть Кадис, и я рад сообщить вам, что вы преуспели. — Он снова улыбнулся, но на его лице было торжество, а не юмор. — Мне посчастливилось быть вчера в Кадисе, когда до нас дошли новости о вашем пленении и о провалившейся британской атаке. Я не мог удержаться и приехал сюда ночью, чтобы возобновить наше знакомство. Испанский флот в данный момент снимается с якоря, так как британская блокада больше не держит его в порту. Скоро он соединится с французскими военными кораблями внизу, чтобы создать объединенный союзный флот, который сметет британцев. Ваше правительство научится быть осторожнее в своих желаниях.
Он откинулся на спинку стула, глядя на меня, а затем продолжил:
— Мы останемся здесь на несколько дней, чтобы понаблюдать за объединением флота, и, надеюсь, британцы будут достаточно глупы, чтобы предпринять еще одну атаку. Затем, мой друг, вы должны будете ответить за свои преступления. Убийство Эрнандеса, смерть Гвидо, моего специалиста по раскаленному ножу, и все те солдаты в Эстепоне. Вы действительно думали, что я позволю вам уплыть? Вас будут судить и признают виновным как шпиона и убийцу, а затем повесят. — Он наклонился вперед, опершись локтями о стол. — Я уже говорил вам, что повешение — слишком быстрая смерть, но я обещаю, что в вашем случае это будет не так. Вместо того чтобы узел был за ухом, чтобы сломать вам шею, палачу будет приказано разместить узел веревки спереди, на горле, чтобы вы могли делать хриплые вдохи, продлевая агонию. Для вас не будет длинного падения, а будет медленное подтягивание вверх. — До сих пор он говорил спокойно, но внезапно позволил своему гневу вырваться наружу. — Я обещаю вам, что вы будете умирать много минут. Вы и ваши друзья выставили меня дураком в Эстепоне, но вы дорого за это заплатите, — прошипел он.
Его глаза теперь были полны яда, и я смотрел на него, застыв, как добыча змеи, но теперь чары рассеялись. Я попытался заговорить; я бы умолял, просил и предлагал ему все, что он захочет, но не мог произнести ни слова из-за кляпа. Пока я метался, пытаясь сдвинуть кляп, меня охватывала нарастающая паника. Я с трудом дышал и думал. Я был один и покинут; потребуются дни, чтобы Кокрейн убедился, что меня не освободили, и начал наводить справки. Абрантес был могущественен, и испанские чиновники его боялись; они скажут британцам все, что он захочет. С тошнотворной уверенностью я знал, что на этот раз спасения не будет.
— Уведите его, — пренебрежительно сказал Абрантес.
