Воображение относило это странное шествие флота на волах к далеким временам великого Петра, когда, вероятно, таким же образом передвигались войска молодого Царя по бесконечным степям Южной Руси к берегам Азовского моря для его первых блистательных побед, потрясших турецкое могущество. Обстановка та же, но сколько порыва и надежд тогда и какая злоба и бессилие теперь.
Наши грузовики не без труда выбрались на торную дорогу и быстро двинулись вперед. Вскоре мы потеряли Кизляр из виду. Весь эшелон наш вышел на несколько дней позже нас. Наш путь лежал на большую станицу Терского казачьего войска Александрийскую, она же Копай. По дороге мы встречали изредка цветущие казачьи хутора. Население встречало нас робко, но не враждебно. Мы входили в местности, лишь косвенно и незначительно затронутые революционной бурей, где люди мало разбирались во всем происходившем. Мы видели захолустный, самобытно развивавшийся, патриархальный уклад казачьей жизни, которого в те времена почти не коснулась безжалостная и преступная рука интернационала. В местах наших кратковременных остановок мы наскоро закусывали, осведомлялись о дальнейшем пути, а я оставлял краткие записки с руководящими указаниями для начальника флотилии, прося наших временных хозяев передавать их по назначению, когда подойдет эшелон. Я очень торопился вперед, ибо мне представлялась в недалеком будущем кипучая патриотическая работа на родной стихии. К вечеру мы подошли к нашей цели – станице Александрийской. Мы разыскали станичного атамана, который немедленно распорядился разместить нас всех по хатам. Зажиточность и довольство казачьего населения нас поражали. Мне было отведено помещение у приветливой пожилой казачки. В ее домике, состоявшем из нескольких комнат, было чисто и уютно. В спальной один угол был сплошь заставлен образами старинного письма, перед которыми горела лампада. Тут же были помещены изображения Государя Николая II в нескольких видах.
Мы привели себя в порядок после пыльной дороги. Я вынул свой дорожный мешок и попросил горячей воды для бритья; атаман неотступно следил за мной и немедленно исполнял все мои просьбы.
Вид безопасной бритвы и мои приемы бритья его поразили чрезвычайно. Он попросил разрешения испробовать эту бритву на себе, и тут же снес свою прекрасную русую бороду. Мы разговорились, и я спросил его, насколько здесь безопасно и нет ли поблизости грабительских шаек. Атаман вполне успокоил меня в этом отношении, но предупредил, что сами казаки станицы, которым по случаю пасхальных праздников полагалось пьянствовать, сейчас не очень спокойны – «лучше с ними особенно не связываться: в душу каждому не влезешь, а времена лихие и настоящей власти как будто нет». Все это было очень верно, и я принял на ночь некоторые меры предосторожности. Однако ночь прошла совершенно спокойно, и мы отлично отдохнули. На следующее утро, распростившись с атаманом и оставшись друг другом вполне довольными, мы тронулись дальше, получив на дорогу напутственные указания и казака-проводника. Предложенная мною за ночлег плата была решительно отвергнута.
Станица Александрийская лежит как бы на границе плодородной Терско-Кубанской степи. Дальше почва получает постоянный уклон в сторону Каспийской котловины и становится все более бесплодной, голой и солончаковой, являя несомненные признаки когда-то высохшего морского дна. Известно, что уровень Каспия на 42 с лишним фута ниже уровня океана. Почва становилась все более вязкой, и наши грузовики подвигались с трудом, оставляя за собой глубокие борозды. Местность имела унылый и мертвый вид; изредка попадались калмыцкие становища со стадами баранов или табунами превосходных лошадей. Всюду мы встречали самое трогательное гостеприимство, особенно когда люди узнавали, что мы боремся с большевиками и не являемся врагами Царя. Несколько раз мы видели далеко в стороне за горизонтом густой дым и зарево пожара; раза два почудилась отдаленная стрельба, но наш поход совершался беспрепятственно, и монотонность его ничем не нарушалась. К вечеру следующего дня, пересекши несколько раз высохшее русло старого Терека, ныне пробившего себе новое несколько южнее, мы увидели впереди себя столь желанную голубую полоску большой водной поверхности. В воздухе запахло соленой свежестью, мы были почти у цели, и мое морское сердце радостно забилось.
Вскоре мы добрались до берега. Местность была пустынна и уныла; Каспийское море, дотоле мне совершенно незнакомое, тихо плескалось у отлогого и совершенно ровного побережья. Мы подъехали к какому-то большому по тем местам деревянному дому, казалось, недавно построенному. Из него на некоторое расстояние тянулась телеграфная проволока, которая шла дальше по столбам. Несколько поодаль и правее, у самого берега, виднелась жалкая бедная деревушка, казавшаяся совершенно вымершей, – это и была станица Старотеречная – цель нашего путешествия.
