Тетя Лили вернулась ближе к вечеру и сразу же поспешила узнать, пришло ли ей письмо, не обратив внимания на мамино расстроенное лицо. Это было первое, о чем она спрашивала, когда спускалась по утрам и когда возвращалась домой даже после самой непродолжительной прогулки. Мы много раз говорили ей, в какие часы приносят почту, но она, по-видимому, сразу об этом забывала. В тот день ей пришло несколько писем, но, очевидно, того, которое она ждала, среди них не было. Она очень устала и в этот раз не могла смириться с тем, что письма нет. Лицо ее сморщилось, и стоило ей услышать, что Нэнси забрали, как она, не стесняясь, разрыдалась, и мы понимали, что она оплакивает сразу оба своих горя – отсутствие письма и потерянную девочку. Зато ее безмерно порадовало, что Нэнси оставила ей в подарок законченный чехол для ночной сорочки – свою «работу». Тетя Лили села, разложила чехол на подлокотнике кресла и выпила подряд несколько чашек чаю, время от времени прерываясь, чтобы сказать: «Как же приятно, она такая заботливая деточка», и: «Этот чехол – все, что у нее было, и она оставила его на память своей бедной старой тетушке», и снова: «Что ж, я всегда любила ее как родную дочь, и она отвечала мне тем же. От нас не ускользнула некая фальшь в ее словах, слащавость и позерство, что вызывали неловкость. Нас не один раз строго предостерегали от сентиментальности, и, хотя для нас это была в первую очередь манера, в которой не следует играть Баха, мы сразу ее узнали. Но мы не сомневались, что в этом случае фальшь просто была способом выразить правду. Мы уже свыклись с тем, что тетя Лили играла вульгарнейшую роль женщины с золотым сердцем, сама придумывала себе чудовищные реплики и произносила их как худшая из актрис, но при этом у нее действительно было золотое сердце. Не исключено, что причина такой наигранности, загрязнявшей ее истинную суть, скрывалась в ее происхождении, ведь не существовало других людей, настолько погруженных в чрезмерное любование собой и собственными эмоциями, как южные лондонцы, отказавшиеся от
Тетя Лили поведала нам о своих дневных успехах. В «Джейс» с ней были очень любезны, сказали, что накидка из ондатры уже почти готова, но, учитывая обстоятельства (она подчеркнула, что они использовали именно это слово), они выставят ее на продажу и больше не станут возвращаться к этому вопросу; а в «Питере Робинсоне» к ней отнеслись с таким же пониманием насчет двух матине, наподобие тех, что были на миссис Филлипс, когда она появилась на вечеринке. Но оставалось еще два домашних платья (не знаю, чем они отличались от матине) в магазине на Бонд-стрит, где, к сожалению, не пожелали войти в ее положение, несмотря на то что Куинни оставила там маленькое состояние.
– Тогда я сказала им: что ж, если хотите, можете доделать заказ, но вы не получите ни пенни, и не говорите потом, что я вас не предупреждала.
Мама периодически ахала и вскрикивала, как того требовала ситуация, но глаза ее сияли, словно звезды, потому что она была далеко от нас, в каком-то музыкальном раю, где восстанавливала силы.
– Не сомневайтесь, – доверительно сказала тетя Лили, приняв мамин лучистый взгляд за доказательство их полного единодушия, – можно было сразу догадаться о том, что это за место, такое видно с первого взгляда, во всем магазине нет ни одной девицы, которая бы не звалась по-французски, эта их управительница называет себя мадам Виктуар, они там все Стефани да Иветты и Лизетты, хотя ближайшее место к Франции, в каком они бывали, – это Элефант-энд-Касл. Так что нечего мне говорить. Сплошное притворство. И не стоит удивляться их подлости. Именно так… – добавила она, отпивая из бокала херес, который налил ей папа, когда пришел помочь маме сообщить печальную новость. – …Именно так всегда говорила моя мама. Про мою маму всякое можно сказать, но уж она-то понимала, что к чему. – Она покачала головой и невидящим взглядом уставилась в пространство, а потом очень жалобно и по-детски спросила: – Что я говорила вам про свою маму?
И никто из нас не нашелся с ответом.
Ричард Куин, лежавший на каминном коврике и читавший газету, спросил:
– Мама, что такое шляпа «свиной пирог»[72]?
И тетя Лили, ухватившись за эту соломинку, заговорила:
– Скажите, пожалуйста, такой умненький мальчик, а не знает, что такое шляпа «свиной пирог», вот тебе на. Может кто-нибудь дать мне газету и ножницы?
Она ловко вырезала ее из газеты, надела на голову и состроила забавную гримасу, заставив нас всех рассмеяться, а потом продолжала:
