В доме Розамунда показала мне своих кукол. Как и мы, она уже выросла из игрушек, но по-прежнему любила, чтобы они находились рядом. Хотя их нельзя было назвать красивыми, да и имена им дали не особо интересные, мне понравились их наряды и приятные характеры. Демоны поломали их, но позже это удалось исправить. Розамунда рассказала, что неподалеку от Клэпхем-Коммон жили кукольные врачи, семейная пара. Они заинтересовались этим случаем и почти ничего не взяли за ремонт. Потом Констанция позвала нас на чай и, как истинная шотландка, угостила вкуснейшей выпечкой. Мы до сих пор не могли смириться с тем, что лавгроувские булочные были ужасны по сравнению с булочными в Эдинбурге. Констанция предложила нам горячие овсяные сконы[27], которые мы намазали маслом и полили золотистым сиропом, и домашний шотландский пирог, известный как «черная смерть» – темный фруктовый кекс, завернутый в тесто.
Когда мы ели, раздался шум, и я испугалась, что ужасные существа вернулись. Грохнула входная дверь, и кто-то невероятно шумно вытер ноги о циновку. Послышались два глухих удара, как если бы кто-то снял и бросил на пол башмаки, но намного громче; все эти звуки не просто сопровождали действия, а издавались намеренно. Их должны были слышать, они должны были причинять страдания. Я встревоженно посмотрела на Розамунду, и та сказала:
– Это папа.
Она не выказала ни удивления, ни радости и не встревожилась, как я. Тяжелые шаги прогремели по коридору в нашу сторону, дверь распахнулась, и в кухню заглянул мужчина. Розамунда не подняла на него взгляд. У меня возникло ужасное подозрение, что, хотя она и была внешне очень спокойным ребенком, в ее жизни существовала серьезная проблема. Я не считала таковой демонов в доме, тем более они, похоже, исчезли. А вот, например, то, что Корделия вечно раздражалась и продолжала играть на скрипке, не желая понять, что ей это не дано, и что папа продал мебель тети Клары, которую мама хотела сберечь, было самой настоящей проблемой.
Я сразу же поняла, что то же справедливо и по отношению к папе Розамунды. Его лицо, что виднелось из-за двери, казалось удивительно красивым: удлиненная форма, нежные впалые виски, тонкие, как бумага, ноздри, поджатые губы, словно он скрывал какую-то тайну. Если бы во времена Байрона, Шелли и Китса жил четвертый великий поэт, он мог бы выглядеть именно так. Но как только он понял, кто находится на кухне, и вошел, то сразу преобразился. Он склонил голову набок и воззрился на нас с глумливой ухмылкой, приоткрыв рот и приподняв уголки губ, но не обнажая при этом зубов, словно хотел бы сказать что-то дерзкое и остроумное, но не мог из-за слюны.
– Так-так, кто у нас тут? – произнес он, растягивая слова, и пожал мамину ладонь; узнав, что я Роуз, он уставился на меня, но руку жать не стал.
Детям не привыкать к грубости взрослых, но этот человек был грубее большинства из них. Его шотландский акцент звучал ужасно – не как у мамы или Констанции, а как у эдинбургских хулиганов, чьи перебранки можно слышать, когда идешь через Кэнонгейт к Холирудскому дворцу. Однако самые отталкивающие из шотландцев действительно так себя вели. Таким образом они пытались выглядеть остроумными, когда не могли сказать ничего по-настоящему смешного, и хотели показать себя лучше других. Они были образованны – в Шотландии, в отличие от Англии, почти у всех есть образование, – но, чтобы утереть нос другим, притворялись простаками, которые будто бы намного умнее ученых людей и все время над ними потешаются. Я едва могла усидеть на стуле от ненависти к кузену Джоку. Меня злило, что он родственник мамы, муж Констанции и папа Розамунды и, кроме того, приходится родней мне. Но, разумеется, Розамунда чувствовала себя еще хуже. Я подумала, что, при всех недостатках, у нашего папы есть и множество достоинств.
Констанция дала кузену Джоку выговориться, и в речи его не было ничего серьезного или забавного: он извинился, что переобулся в домашние тапки, но что поделать, он не дамский угодник, и мы должны его простить, хоть мы, несомненно, привыкли к более изысканному обхождению в своем фешенебельном Лавгроуве. Потом Констанция рассказала ему, что демоны исчезли и не появлялись последние шесть часов и, по ее мнению, это наша заслуга. Сначала кузен Джок ответил, что она ошибается и что на входе он определенно слышал, как в одной из спален наверху что-то бухнуло, но, когда Констанция и Розамунда убедили его прислушаться, вынужденно признал, что в доме тихо, поблагодарил нас и назвал маму замечательной женщиной. Однако я видела: на самом деле он жалел, что существа исчезли. Он был на их стороне. Я знала это, потому что, входя в дом и переобуваясь, он шумел так же, как шумели бы они, окажись они людьми, а не ужасными демонами.
