Теперь оставался лишь один вопрос, как скоро мы сможем попасть домой. Нам пришлось ждать, пока кузен Джок выпьет чай. Он взял овсяный скон и отрезал себе кусок шотландского пирога с таким видом, словно для этого требовались ловкость и ум, а когда его чашка опустела, он протянул ее Констанции и проговорил с акцентом, проглатывая звуки, что вряд ли настоящий мужчина может рассчитывать на добавку чая в доме, полном женщин. У него не было никаких причин так разговаривать. Никто в их семье – да и, собственно, почти никто из шотландцев – так не разговаривал. Кажется, я лишь однажды слышала столь сильный акцент: у отвратительного мужчины в килте, которого мы видели на рождественском представлении, он кружил по сцене на самокате, издавал звуки, имитирующие игру на волынке, и с притворным смущением приглаживал килт, когда тот задирался. Это был худший момент во всем празднике. Как Констанция, такая сдержанная и благородная, могла выйти замуж за кузена Джока. Как Розамунда, настолько благоразумная, что и представить нельзя, чтобы над ней кто-то насмехался, могла быть его дочерью. Глядя на моих родителей, любой бы понял, почему они поженились, они походили на пару орлов, и я опасалась, что люди не понимают, почему я, их дочь, так мало на них похожа. Мама общалась с кузеном Джоком очень осторожно и притворялась, будто ее веселят его шутки, но не переходила на его сторону. Мне удавалось сидеть тихо только из-за мыслей, что, возможно, он скоро умрет и освободит Розамунду от себя и тогда они с Констанцией станут жить рядом с нами.
Когда мы закончили с обедом, кузен Джок отодвинул свою чайную пару прямо на середину стола, вытер рот – медленно и гораздо более тщательно, чем требовалось, если, конечно, вы не животное и не съели что-то с пола, – и спросил маму:
– Теперь, когда мы набили животы, расскажи, продолжаешь ли ты играть на фортепиано?
Мама ответила, что сейчас, когда у нее столько детей, она, разумеется, больше не может выступать, но по-прежнему немного играет.
– Пошли в соседнюю комнату, тебе выпала честь помузицировать с твоим кузеном Джоком, который отказался от своего бессмертного наследия ради торгового ремесла, – сказал он.
Мы прошли в гостиную в передней части дома, и мне стало очень жаль Розамунду, потому что я не сомневалась, что ее отец не сможет ничего сыграть. Пианино оказалось миниатюрным «Бродвудом», и, хотя встроенные подсвечники на нем были выкручены и перевернуты, а панели поцарапаны, клавиатура, струны и молоточки, похоже, не пострадали. Я выяснила это, пробежав пальцами по клавишам, однако кузен Джок взял меня за запястье и убрал мою руку мягким, но безжалостным движением. Он словно говорил, что у меня нет прав, что я ребенок, а дети ничтожны и что я вдобавок еще и дура; я поняла, что ненавижу его и буду ненавидеть всю жизнь. Я также поняла, что он хотел вызвать такие чувства, и он провернул все так ловко, что после этого грубого жеста я никогда не смогу ненавидеть его с легким сердцем, поскольку отныне буду сомневаться, не мое ли задетое самолюбие всему виной.
Я отошла в угол и прислонилась к стене, рядом встала Розамунда. Сесть было некуда; в комнате не осталось ни одного целого стула, кроме банкетки для фортепиано. Кузен Джок порылся в нотах на этажерке. Все листы оказались целы – очевидно, демоны уважали музыку. Мама наблюдала за ним с нехарактерной для нее сдержанностью. Посторонний человек вряд ли смог бы определить, нравится ей кузен Джок или нет. Он с нарочитой развязностью ткнул в нее нотным листом и сказал:
– Вот это ты хорошо знаешь. Играем по-старому. Мос-ар, «Концерт для флейты соль мажор», или ты нынче так заважничала, что зовешь его Моцартом?
– Я хорошо знаю это произведение, – ответила мама с подчеркнуто английским акцентом. Дома она часто говорила с нами по-шотландски, но не желала, чтобы шотландский язык превращали в предмет для глупых шуток. – И я всегда называла его Моцартом, а вот ты, по-видимому, разучился со времен нашей молодости.
Она села за фортепиано, ее пальцы аккуратно пробежались по клавишам, в это время кузен Джок достал из футляра флейту и собрал ее грубыми и механическими движениями, полными мерзкой заносчивости, из-за чего инструмент казался какой-то гадостью из аптеки вроде наконечника для клизмы. Я опустила взгляд на носки своих ботинок и с нетерпением ждала, когда мама и кузен Джок заиграют, чтобы вдоволь насладиться презрением к нему. Но вместо этого мне предстояло обрести новый страх.
