Я ожидала, что он играет так же, как Корделия, и в каком-то смысле оказалась права. Как и она, кузен Джон исполнял мелодию без малейших усилий. Казалось, это дается ему легко. Но его игра была настолько же хороша, насколько плоха была игра Корделии. В каком-то смысле он не уступал в мастерстве ни одному из известных мне музыкантов и даже превосходил их по причинам, на понимание которых у меня ушла вся последующая жизнь. Обычно музыканты, и я в том числе, заранее продумывают, как сыграют фразу, и обещают себе исполнить ее именно таким образом, но на деле зачастую выходит иначе. Нашим пальцам не хватает ловкости, чтобы беспрекословно подчиниться воле, да и сама воля в решающий момент отступает в страхе перед тем совершенством, на которое способна. Но кузен Джок играл так, словно слышал музыку у себя в голове. Его пальцы были достаточно искусными, чтобы исполнить любую мелодию, когда-либо написанную для флейты, и его волю не смущала идея совершенства. Потому его чистая музыкальная линия рисовала восхитительный узор на полотне тишины, который затем угасал и сменялся следующим, столь же прекрасным, и разум слушателя мгновенно ловил свежую фразу и преображался в этом постоянном движении.
Но Розамунда, прислонившаяся к стене рядом со мной, качнулась от долгого вздоха, а Констанция, сидевшая на подлокотнике кресла с оторванной спинкой, была печальна, словно ангел с надгробия. Это показалось мне странным, потому что нет большей радости, чем видеть, как один из членов твоей семьи делает что-то по-настоящему хорошо. Но по мере того как я продолжала слушать, мне открывалось, что кузен Джок играет совсем не хорошо. Кажется, сейчас я понимаю причину своего недовольства, которое тогда ощущалось как глубинное, но смутное отвращение. Когда хорошо играла мама, она проявляла все то новое и неизведанное, что открывал своей музыкой композитор. Возможно, подсвечивая те или иные грани его таланта, она обнаруживала нечто, не осознаваемое прежде никем, даже им самим. Ее игра была проповедью, и она же была и проповедником, она воздвигала храм, служила Господу, сокрытому от разумения, но являющему себя через мелодию. Кузен Джок же своей игрой создавал мир понятный и лишенный тайны, а искусству в нем отводилось место не откровения, а украшения. По этой причине все становилось обыденным, а творчество и жизнь теряли смысл. Его безупречное исполнение разрушало так же, как и бедствие, изуродовавшее комнату, где мы сидели. Я его ненавидела, и Розамунда, протянув руку, коснулась моей юбки.
Отыграв концерт, мама встала, закрыла фортепиано и сказала:
– Что ж, Джок, ты, безусловно, играешь лучше, чем в юности. Гораздо лучше, – добавила она, вынужденная отдать ему должное.
– Я не так уж плох, – ответил он, отложив флейту. По тому, как мама вышла из-за фортепиано, было очевидно, что она не станет больше для него играть, и, думаю, он заранее знал, что так и произойдет. – Но я не из тех, кто отпускает пустые комплименты, и не скажу того же о тебе. Твоя игра вовсе не была безупречна.
По маминому телу пробежала дрожь.
– У меня четверо детей и много забот, – сказала она.
– Да, оно и видно, – ответил кузен Джок. – Нет смысла закрывать на правду глаза, все равно ее не скрыть.
Мама оглядела разгромленную комнату с поломанной мебелью, словно чувствовала себя такой же разбитой. Потом ее взгляд остановился на Розамунде, и она с улыбкой сказала:
– Какая у вас высокая дочь.
– Да, в самом деле, – спокойно согласилась Констанция, сложив руки поверх расправленных юбок.
– Здоровая дылда, – проворчал кузен Джок, убирая флейту. Но теперь, когда мы все смотрели на Розамунду, он уже не мог причинить нам боль. Глядя на ее блестящие золотые локоны, упругую белую кожу, выпуклые надбровья, глубокую впадинку между ртом и подбородком и прямое тело, что даже в минуты неподвижности дышало неспешной грацией, мы забыли его отвратительно безупречную игру на флейте и жестокую попытку обидеть маму. Мы чувствовали, что наши взгляды ее не смущают, она рассеянно улыбалась, словно ушла в свои мысли. Я заметила, что мама смотрит на нее тем взглядом, каким раньше смотрела только на нас, своих детей, и, как ни странно, не разозлилась, хотя обычно ревностно относилась к ее любви.
– Пусть непременно приезжает к нам в гости поиграть с детьми, – сказала мама.
– Как поживает твой муж? Получится у него удержаться на очередной работе? – спросил кузен Джок.
Я ненавидела эту комнату с пятнами на стенах, погнутые подсвечники на фортепиано, скупой газовый свет и кузена Джока. Все мы – мои родители, сестры, брат, я, Констанция и Розамунда – вели более опасную жизнь, чем мои знакомые из школы, их родители и учителя, и сейчас кто-то в этом доме – предположительно, кузен Джок – пытался столкнуть нас с края пропасти, за который мы цеплялись.
– Можно Розамунда сегодня поедет с нами? – резко спросила я.
Розамунда слегка улыбнулась и медленно покачала головой.
– Мы с радостью возьмем ее с собой, – сказала мама.
– Хочешь поехать? – спросила Констанция. – Если хочешь, скажи.
