Формакон полностью

Я не псих, Гавр, хоть иногда мне кажется, что безумие проще. Эйнштейн говорил: «Логика приведёт вас от А к Б, воображение – куда угодно». Я выбрал воображение, но оно платное, как кровь. Я верю Эйнштейну, который верил, что Вселенная – это разум, ищущий себя. Дети – часть этого разума, их сила в Мире Грёз – доказательство, что мы не зря рвали законы мира. Но я лгу себе, называя это спасением. Я манипулирую тобой, детьми, всеми, кто лёг в нейрококоны. Я хочу спасти их от боли, от смерти, что крадётся за ними, но я боюсь, что веду их к гибели. Я люблю их, как своих детей, но использую, как пешек. Спаситель или палач? Я не знаю, Гавр, хоть ты и предатель но ты – моя совесть, и я доверяю тебе жизнь одного из них.

А.А.

Часть 2. Рассвет и последние приготовления

Рассвет в Валии был холодным, как предчувствие смерти. Небо над городом, ещё недавно пылавшее золотом, теперь казалось выцветшим, словно выжженная ткань, пронизанная серыми нитями облаков. Тонкий туман стелился по мощёным улицам, цепляясь за медные трубы паровых фонарей, которые гасли с первыми лучами солнца. В таверне «Золотой Волк» пахло сыростью, элем и тревогой.

Гавриил Карас не спал четвёртую ночь. Его лицо, изуродованное ожогом от взрыва паровой машины, горело, словно раскалённый уголь. Кожа на щеке вздулась пузырями, покрылась коркой, и каждый вдох отдавался болью. Отрубленные пальцы левой руки, теперь лишь кровоточащие обрубки, пульсировали, как живые. Левого глаза, не было, на месте него была только боль, которую он ощущал каждую минуту, что не позволяло ему заснуть. Карас мог бы исцелить себя, используя осознанность, но каждый такой акт выжигал его разум, приближая к лимбу – пустоте, где сознание растворяется. Он не мог себе этого позволить. Не сегодня, когда жизнь Тира висела на волоске, а Элли, его последняя надежда, балансировала на грани.

Они собрались в холле таверны на рассвете. Элли, с чёрной прядью у виска, стояла у окна. Её зелёные глаза, обычно живые, были затянуты пеленой тревоги. Саруно, в своей чёрной мантии, поправлял белое перо в волосах, его дубовый посох стучал по деревянному полу. Карас, прислонившись к стене, чувствовал, как усталость сдавливает виски, но флакон с багровой жидкостью, подаренный Саруно, лежал в его кармане, словно тёмное искушение.

– Выдвигаемся, – голос Саруно был резким, как удар кнута. – Действуем по плану. Элли, помни: жизнь Тира в твоих руках. Пока ты не будешь на башне, чтобы нас прикрывать, операция не начнётся.

– Сахарка оставляем на дворе, – добавила Элли, её голос дрожал. Она посмотрела на маленького пушистого зверька, который тёрся о её ноги, и её лицо смягчилось. – Прости, малыш. Сегодня тебе лучше остаться.

Карас кивнул, но его мысли были где-то далеко. Он не доверял Саруно. Но причин этому было мало, и он отгонял от себя эти мысли.

Часть 3. Площадь казни

Площадь Валии клокотала, как котёл, готовый взорваться. Тысячи людей – нищие, торговцы, бродяги – стекались к центру города, их голоса сливались в яростный рёв, полный жажды крови. Улюлюканье, хохот, крики продавцов, толкающих горячие пирожки с мясом и кружки с кислым элем, создавали какофонию, от которой звенело в ушах. Над толпой, словно алтарь древнего бога, возвышался эшафот – грубая деревянная платформа, пропитанная кровью и страхом. Его окружала стража в чёрных доспехах, с гербом Урина: три волка, скованные цепями, выгравированы на их нагрудниках. В центре эшафота стояла крестообразная балка, увешанная верёвками, тёмными от крови казнённых, их концы покачивались на ветру, как зловещие знамёна. Багряное утро заливало площадь, окрашивая камни мостовой в цвет ржавчины, а запах гари, пота и жжёного жира душил, как удавка.

Толпа была не просто сборищем – она была живым организмом, пульсирующим злобой и восторгом. Нищие, чьи лохмотья едва держались на костлявых плечах, толкались, чтобы занять место поближе, их глаза блестели, как у гиен, учуявших добычу. Они жили в грязи, спали в подворотнях, но здесь, на площади, их жизнь казалась лучше – ведь они не на эшафоте. Чужая боль возвышала их, пусть на миг, над их жалким существованием. Философская ирония Мира Грёз была жестокой: люди, лишённые всего, находили утешение в мучениях других, как будто чья-то смерть могла заштопать дыры в их душах.