Элли стояла в толпе, её плащ скрывал лицо, но сердце колотилось так, что казалось, оно разорвёт рёбра. Они пробилась ближе к эшафоту, Элли чувствовала, как чужие локти впиваются в бока, как потные тела давят со всех сторон. Её взгляд был прикован к эшафоту, где пока никого не было. Она молилась, чтобы слухи оказались ложью, чтобы Тир, её Тир, был жив, цел, не сломлен. Но надежда рушилась, как песочный замок, когда процессия началась.
Барабаны ударили, их ритм был тяжёлым, как шаги судьбы. Стражники в чёрных доспехах вышли из тени башни Урина, их копья сверкали, как молнии. За ними волокли Тира – но это был не выход, а унижение. Его тело, худое, измождённое, покрытое синяками и кровоточащими ранами, тащили, как мешок с мусором. Окровавленный обрубок правой руки, кое-как обмотанный грязной тряпкой, свисал безжизненно, оставляя алый след на мостовой. Лицо Тира, красивое, некогда гордое, с тёмными глазами, полными огня, было изуродовано: один глаз заплыл, губы разбиты, щёки покрыты коркой засохшей крови. Его волосы, слипшиеся от грязи и пота, падали на лоб, как саван. Он не шёл – его тащили, ноги волочились, оставляя борозды в пыли.
Элли ахнула, её колени подкосились, и она схватилась за плечо стоявшего рядом Саруно, чтобы не упасть. Толпа взревела, в воздух полетели огрызки яблок, камни, комья грязи, один угодил Тиру в лицо, но он даже не дрогнул. Элли почувствовала, как слёзы жгут глаза, но они не текли – их сжигала ярость, такая жгучая, что казалось, она испепелит её изнутри. «Тир!» – хотела крикнуть она, но горло сдавило, голос утонул в рёве толпы. Она вспомнила его смех в Звени, когда он учил её метать ножи, его тёплую руку, что поправляла её пальцы на рукояти. «Ты сильнее, чем думаешь, Элли», – говорил он, и теперь эти слова резали её, как клинки. Элли чувствовала, как её осознанность, дремавшая в груди, оживает, как зверь, готовый разорвать клетку. Она знала: сегодня использует её, чтобы спасти Тира, чего бы это ни стоило.
Капюшон Караса скрывал изуродованное лицо, но ярость сдавливала грудь, как тиски. Он смотрел на Тира, которого он видел в темнице, энергичного и целеустремленного, превращённого в тень, но в этой тени ещё горел огонь – слабый, и неугасимый. Карас не любил его за связь с Элли, за то, что Тир был её прошлым, её надеждой, но сейчас вражда уступала место вине. Он сам подтолкнул его у мести Урину, сидя в темнице, не веря что тот решится. Его рука скользнула в карман, пальцы нащупали флакон с багровой жидкостью, что дал Саруно. «Питательное», – сказал тот, но Карас знал: это не зелье. Это была сделка с чем-то особенным, что могло спасти его или уничтожить. Он поднёс флакон к губам, поколебался, но образ Элли, её умоляющий взгляд в таверне, заставил его сделать глоток.
Огонь разлился по венам, как расплавленный металл. Карас упал на колени, его крик утонул в рёве толпы. Глаз заволокло красной пеленой, мозг пронзили тысячи игл, боль была такой, что он хотел вырвать себе сердце. Но через миг она исчезла. Он поднялся, сердце билось ровно, мысли стали кристально ясными. Мир вокруг стал резким, как лезвие: он видел трещины в мостовой, слышал шёпот в толпе, чувствовал запах крови Тира, как хищник. Его тело пело от силы, но в глубине души он знал – это не его сила. Он посмотрел на руку без пальцев, сосредоточился, и осознанность, усиленная зельем, ожила. С хрустом, слышным только ему, кости вырвались из плоти, обтянулись жилами, кожей, пальцы сформировались, идеальные, как будто никогда не были отрублены. Карас улыбнулся, но улыбка была горькой – он знал, что платит цену, которую ещё не понял.
– Хорошо, – раздался голос рядом. Карас обернулся и замер. Это был не Саруно. Это был Барго – его лицо, скрытое капюшоном, холодные, расчётливые глаза смотрели прямо на него. – Но помни, эффект недолгий. Карас моргнул, и Барго вновь стал Саруно. Галлюцинация? Или зелье играло с его разумом? Он стиснул кулаки, чувствуя, как сила пульсирует в венах. Время операции «спасение» пришло.
Элли, стоя у эшафота, не видела Караса. Её взгляд был прикован к Тиру, которого стражники бросили на помосте. Его голова упала на грудь, кровь капала на доски, каждая капля звучала в её ушах, как удар молота. Толпа улюлюкала, кто-то крикнул: «Отрежь ему пальцы…. вырежи сердце» Элли вздрогнула, её рука легла на кинжал под плащом. Она знала свою роль: восточная башня, туман осознанностью, прикрытие. Но сейчас она хотела броситься на эшафот, разрезать верёвки, убить стражу. Она ненавидела толпу, их смех, их жадные глаза, их наслаждение чужой болью. Они были хуже Урина – он был зверем, а они были червями, кормящимися его жестокостью. Элли чувствовала это, и её тошнило от их лиц, от их голосов, от их человечности, которая была лишь маской для звериной природы. Саруно почувствовав гнев Элли проговорил только слышным шёпотом для неё – «они не должны жить. Мнимы -падаль.»
Часть 4. Казнь и хаос
Глашатай, высокий мужчина в красном плаще, вышел на эшафот, держа свиток. Его голос гремел над площадью, заглушая рёв толпы: