И все отошло на второй план: исторические композиции, и хорошие девчонки, так помогшие в нестерпимом – до невозможности скрыть – горе, и даже Алешка.
Вечера, ночи только ради того, чтобы вернуть из прошлого, остановить, остановить всей своей волей и всем своим могуществом то неповторимое мгновенье, которое было воистину прекрасно.
Вспыхнуло зеленое табло: «Аппаратура к опыту готова».
Убрались манипуляторы. Потемнели и заволоклись непрозрачной дымкой окна. Кира Борисовна подошла к экспериментальной камере, чуть помедлила и переступила ее порог.
Запах хвои и хрусткий надлом сухой ветки. Взметнувшаяся в яблочное небо щетинистая лапа ели с тугими иголочками-растопырками. Неуловимая возня просыпающихся и вновь засыпающих обитателей леса. И эти капли росы, неподвижно висящие в воздухе на невидимой синтериклоновой паутинке.
Кира Борисовна сделала шаг вперед, и эта паутинка упруго легла на ее лоб, и тяжелая капля побежала вниз по виску, и уже совсем неподдельный, живой ЕГО голос прошептал, согревая дыханьем волосы:
– Я люблю тебя…
Горло перехватило, и Кира Борисовна присела на жесткий мох, обхватив колени руками, и вверху, в том небе, которое еще не было тронуто рассветом, трепыхалась от холода огромная, не замеченная тогда звезда. И мгновенье, прекрасное мгновенье горького человеческого счастья наполняло весь мир чудом своей бесконечности…
…Что-то легкое ударило в стекло и, зазвенев, отскочило. Кира Борисовна поднялась, подошла к окошку и распахнула его:
– Ты, Алешка? Ну, что тебе?
Алешка ничего не говорил, а только поднимал правую руку, на ладошке которой лежало что-то коричневое и безобразное.
– Что это там у тебя? Брось сейчас же.
– Это лодка, – с гордостью сказал Алешка, – я ее из коры вырезал. Сам.
Кира Борисовна помолчала. Странно было все это: лес, а потом сразу пятилетний Алешка и его лодка…
– Вынь другую руку из кармана.
Алешка вынул и спрятал ее за спиной.
– Это что? Порезал все-таки?
– Подумаешь, – сказал Алешка, – и не больно.
– Когда ты все это успел? – с горечью спросила Кира Борисовна.
– А сейчас, – сказал Алешка, – пока ты работала.
И сунул порезанный палец в рот.
У последнего столика они остановились.
– Значит, сядем, – сказал Мик.
Шура сел, задрал подбородок и посмотрел на него снизу вверх.
Мик улыбнулся.
– Может, не стоит? – спросил Шура.
– Как это – не стоит? – удивился Селеви. – Сядем и выпьем. Или в ваше время не пили?
– В принципе – пили.
– Не понял, – сказал Селеви. – Что значит – «в принципе»?
– А ты у него спроси, – Шура снова повел подбородком в сторону Мика, – ты спроси у него, и он все тебе растолкует.
– Ладно, – примирительно сказал Мик, – ладно.
Он потянул к себе стул и тоже сел, с трудом размещая несуразные свои ноги под низеньким столиком.
Столик заходил ходуном.
– Старое доброе четвероногое, – засмеялся Мик, кладя ладони на его матовую поверхность. – А что, Шура, в ваше время встречались такие ходули?
Он хрустнул косточками, потягиваясь, и его ботинки выползли из-под стола с другой стороны.
Шура посмотрел на ботинки, пожал плечами и отвернулся.
– Не встречались, – проговорил он вполголоса. – В наше время такого вообще не встречалось. – И тут же спохватился. – А что мы пить будем? – спросил он как можно беззаботнее.
– Надо подумать, – флегматично сказал Селеви и, неуклюже повернувшись, пошел вдоль длинной, плавно загибающейся стены.
Зал напоминал лодку или, на худой конец, двояковыпуклую линзу; даже скорее линзу, чем лодку, потому что стены его были полупрозрачны; а более всего – сложенные лодочкой ладони, и свет, проникающий извне, проходя сквозь них, становился теплым и едва заметно пульсировал. Чертовски спокойно было сидеть за этим самым последним столиком и совсем не шумно, и огромные нежные ладони смыкались вокруг, словно для того, чтобы не унесло тебя отсюда каким-нибудь ветром.
Хотя – куда же дальше?
– Старый коньяк, – сказал Селеви, подходя. – Просто не представляю, что можно пить в таком случае, кроме старого коньяка. А вы тут до чего договорились?
– Мы не говорили.
– Мы созерцали, – с аффектацией подхватил Мик. – Панорамно-круговой обзор плюс субъективное опоэтизирование деталей интерьера. Получается старый добрый эгоцентризм.
«Ух ты, гад, – с определенным восхищением подумал Шура, – ты даже вот как?»
– А коньяк пусть негры пьют, – продолжал Мик, воздвигаясь. – Человека надобно приобщать, а не возвращать. Я сам займусь.
Мик задрал ногу, перешагнул через маленького киберуборщика и исчез в направлении бара.
Селеви сел на его место.
– Вы действительно не говорили? – спросил он.
– Не говорили.
– Ты это зря, Шура.
– Что – зря? Просто не говорили.
– Что-то тут непросто. Вот ты с ним сидишь и молчишь. И зря. Я это тебе говорю, потому что сам с ним четвертый год работаю.
– А я – второй день.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Я ничего не хочу сказать, – спокойно проговорил Шура. Это было правдой. Второй день он только и думал о том, как бы ничего не сказать. Это был мир, в котором ему теперь жить, и нужно брать этот мир таким, каков он есть. Один раз он уже попытался вмешаться, и хватит.
