Но синебородцы, несмотря на относительно высокий уровень своей цивилизации, позволивший им создать трансгалактические корабли, к проявлениям бытовой культуры отнеслись крайне пренебрежительно, попросту отпихнув пленительных дев с их эфирными платочками. Даже более того, предводитель туристской банды, приложив два пальца к вороненому носу, издал звук, сравнимый разве что с ревом иерихонской трубы, и в роскошный куст «глории дев» полетело нечто, напоминающее верблюжий плевок.
Гостеприимные девы отшатнулись, по стенам здания космопорта побежали трещины, а ватиканская роза обратилась в прах.
Столь яркое явление варварского мужества было по достоинству оценено прекрасной половиной рода человеческого: весть о том, что на Землю наконец прибыли настоящие мужчины, полетела во все уголки земного шара со скоростью, значительно превышающей скорость телепатических передач. И неудивительно, что к концу своего месячного пребывания на нашей планете синебородцы, мускулистые, как римские легионеры, и неутомимые в любви, как хорошо выдержанные в казарме гладиаторы, оставили после себя совершенно неучитываемое по количеству и географии размещения потомство.
За первым экскурсионным кораблем последовал второй, затем третий… А примерно через полтора года после знаменательной даты первой высадки синебородцев в сенегальском космопорте началась тихая паника среди педиатров.
Как всегда, несколько лет было потеряно на засекречивание, а потом – на рассекречивание катастрофических данных, пока скандал не перекинулся на широкую прессу и не стал достоянием общественности.
Спустя еще два года правительство наложило категорический запрет на посещение Земли половозрелыми синебородцами мужского пола.
Но было поздно.
Конечно, пользуясь методикой царя Ирода, можно было бы если не истребить, то хотя бы изолировать темноволосых мулатиков, уверенно топающих по всем континентам. Но оставались еще особи с неярко выраженной отцовской наследственностью, которая могла проявиться в любом из последующих поколений.
А маленькие синебородики – их называли «синеносики», что было точнее, – действительно топали, и смеялись, и пели, и плакали, и болели насморком, и пользовались платками, которые в их ручонках расползались и исчезали от первого же употребления. И, глядя на это, плакали и сморкались взрослые дяди и тети, потому что на их глазах закатывался, угасал светлый век земной снайвелизации…
Дело в том, что жители планеты Синяя Борода сморкались концентрированной серной кислотой.
Маурильо Андрила, безработный корсиканский фантаст, вопреки сложившемуся стереотипу представлений о корсиканцах, не был ни мстителен, ни экспансивен. Он мирно потягивал свой дешевый бензольный мартини, когда к нему за столик подсел арапистого типа господин, одетый с вульгарной роскошью, бросающейся в глаза даже в субтропических широтах.
– Как живешь, Мурик? – Куцая лоснящая лапа легла на скатерть, незамедлительно оставив сальные пятна.
Маурильо поднял голову – перед ним восседал некто, напоминавший о далеком босоногом детстве, когда вселенная ограничивалась ракушечным пляжем, а представляемые ею блага – закатанными выше колен штанами. Вот только именовался сей некто как-то подозрительно… не то Обол…
– Обол?
– Вспомнил! Санта симплиция! Самое первое мое прозвище… Ах, наш остров, наша юность, наши планы…
Планы? Планов он в деталях не помнил, но вот осуществление их, кажется, расходилось с общепринятыми представлениями о морали и законности. Гм…
– Да, Мурик, затем некоторое время меня именовали Туз… Ну, да это в прошлом! А ты как? Что-то у тебя не склеилось, или нет? Ты, часом, не комми?
– Да как тебе сказать… Я в некотором роде писатель.
– Это же феерично! Ты – мой друг детства, и вдруг… А что, с заработками туговато?
– Не то слово. Попросту не печатают.
– Да не может быть! – взорвался Обол-Туз. – Ты просто не сумел наладить рекламу, гнушаешься журналами…
– Милый мой, я ничем не гнушаюсь, даже профсоюзными газетенками.
– Тогда в чем дело?
– Видишь ли, Обол, я пишу фантастику. Ее с упоением читают дети и категорически не печатают взрослые.
– Ну так пойди на работу, я дам тебе отличную рекомендацию, а фантастику пиши по вечерам, для души…
– Нет, Обол. Писатель – это не тот, кто пишет, а тот, кто печатается. С одной стороны, чтобы оставаться писателем-фантастом, я должен издавать свои книги, а с другой стороны, для того чтобы печататься, я должен перестать быть фантастом-писателем. Но ничего не умею писать, кроме фантастики…
– И ты не видишь выхода?
– Нет…
– Санта спирохетта! – взорвался Обол-Туз. Он, по-видимому, взрывался ежеминутно, иначе ему грозил внутренний перегрев. – Вот что значит, рядом с тобой не было верного друга! Слушай сюда: где, ты думаешь, я так преуспел?
– В Риме?
– Держи карман! С нашими-то законами! Нет Маурильо, не в Риме. И не в Италии. И не в Европе. И, положа руку на сердце, вообще не на Земле.
– Ты рискнул вложить капитал в инопланетную фирму?
– И между прочим, не жалею. А что, по мне не видно?
По нему было видно, и даже очень. Андрила вынужден был это констатировать.
