«Вся суть Ордена, – с неприязнью подумал колдун, идя вдоль шкафов. – На виду мнимая благопристойность, а зайдешь дальше положенного, оторопь берет. Разве можно так хранить книги?! Впрочем, сейчас мне это на руку…»
Он нарочно дошел до самого дальнего шкафа и поднялся на самую высокую стремянку, морща невидимый нос. В последнюю минуту одолели сомнения: а не зря ли все? Сумеет ли она найти? Какова вероятность, что спустя десятилетие она придет на это самое место и тоже влезет на стремянку?
«Нет, нельзя так думать, – оборвал он себя. – Долой сомнения, ее приведут сюда высшие силы. Все получится».
Да и нет иного выхода. Не тащить же бесценные бумаги через границу, когда орденские ищейки вот-вот сядут ему на хвост. Хорошо было убеждать Цвилю на капище, что с ним ничего не случится…
Сердце болезненно заныло в груди. Как там Цвиля? Справилась ли? Сумела ли отвести подозрения от себя и ребенка? И насколько верным было принятое ею решение?
Колдун достал из-за пазухи тугой неприметный сверток. Раздумывал некоторое время.
«Нельзя оставлять в таком виде. Может привлечь внимание».
Он размотал плотную ткань и бережно положил в самый дальний угол полки стопку старых бумаг, перевязанных синей Цвилиной лентой, которую та подарила на прощание. Чуяла ли, что они больше не увидятся? Как знать, сколько ей доступно теперь…
Надежно замаскировав свое сокровище другими книгами, колдун еле слышно выдохнул. Его дело выполнено, а на все прочее воля высших сил. Описание обд и их дара спрятано здесь, а медный кулон глубоко зарыт в саду, под кустом красной сирени. Колдун поостерегся доверять такую реликвию библиотеке.
Он спустился со стремянки, ощущая внутри все то же усталое, но твердое спокойствие. Теперь – хоть смерть и мука. Жаль только, он не увидит, как стопки бумаг коснутся тонкие девичьи ручки, перевернут первый листок. Он бы не задумываясь отдал весь остаток жизни, чтобы снова поцеловать эти ручки – но не младенческие, а уже взрослые, набравшиеся силы удержать Принамкский край.
Руки новой обды.
«Только бы Цвиля справилась… Успела, смогла…»
Колдун присел на низкую библиотечную скамейку, набираясь сил. Ему предстоял долгий путь через орденские земли, разрушенный Гарлей, села и дремучие леса, где придется запутывать следы, отводить любые подозрения от крошечной деревеньки под Рогульной крепостью. А далее, если повезет, он вернется в родные края, где на западной стороне горизонта видны верхушки гор. Опушкинск, Рыжая крепость – сладкие названия, в них звучат детство и юность. Отец, мать, могила прадеда, и, конечно же, бабушка с ее чудесным «ларчиком», полным древних секретов. Таких же древних, как род, к которому все они принадлежат.
Сидя на скамейке, колдун был мыслями там, у гор. Он представлял, как входит в светлую бабушкину комнату, убранную по-старинному, и, возвращая в ларец крохотный овальный портретик, говорит, что скитания не были напрасны. Он нашел, докричался, провел обряд – сделал то, о чем всю жизнь грезили отец, дед и прадед. То, что много тысяч лет назад сделал первый в их роду, заложив на равнине, посреди войны и смуты, капище высших сил.
Колдун наслаждался тишиной и осознанием совершенного дела.
…Он не дойдет до гор и даже до ведской границы. На окраине Гарлея его настигнут орденцы. Он будет отбиваться до последних сил, но окажется схвачен. Его спросят, не собирал ли он сведения для крупного ведского наступления, а он рассмеется им в лицо, считая сбор сведений сущей ерундой по сравнению с тем, что ему удалось совершить, но о чем его никогда не догадаются спрашивать. Орденцы будут иного мнения, продолжая спрашивать о «ерунде» вновь и вновь, пока однажды, в бреду пыток из него не вырвутся два заветных слова:
«Обда вернулась!»
Потом случится еще тысяча допросов, куда более серьезных, чем прежние. От боли он немного сойдет с ума, утратит способность колдовать, но так и не выдаст ни имени Цвили, ни названия деревни, где она живет.
Он окажется в Институте второй раз в жизни. Но теперь увидит не библиотеку, а темное нутро тесной подвальной комнаты. Погаснет огонек единственной свечи. Допросы кончатся, придут забвение, голод и жажда. Долгое время в нем будут поддерживать жизнь горячие, лихорадочные мысли о доме, родных, бабушкином ларце, Цвиле и, особенно – новой обде. Ему пригрезится, что он стоит рядом с ней на балконе Гарлейского дворца, и ветер треплет золотые знамена с алыми полосами. У обды будет лицо Цвили. Или матери. Она коснется его руки…
Он умрет, судорожно сжав в пальцах восковой огарок, и будет тлеть долгие одиннадцать лет.
А потом его мечта сбудется: рука юной обды возьмет огарок из костяной хватки скелета, слегка мазнув по нему кончиками пальцев. В подвал ворвется грохочущий тяжеловик, и обда вырвется на волю, потому что на ее стороне друзья, союзники и высшие силы.
