Орденская разведчица по имени Наргелиса Тим распорядится предать истлевшие кости земле и воде. Она закроется в своем кабинете, ярче разожжет сильфийские лампы и примется перебирать старые листы давнишних допросов. Она пожалеет, что сама в те времена лишь училась в Институте, ничего не зная о тайном узнике. И представит, какие бы вопросы задала сама. Многое можно спросить теперь, когда в ее руках бумаги, портретик и знание, кем на самом деле оказалась новая обда Принамкского края…
Клима проснулась и долго смотрела в темный потолок. Перед глазами все еще стояло лицо Наргелисы, разбирающей бумаги.
- Так значит, – прошептала обда, – это твоей синей лентой были перевязаны мои бумаги, мамочка?..
Окружающий мир горел и расплывался, жестоко дергало раненую ногу – так она мстила за четверо с лишним суток полета на большой высоте, без куртки и утепленных штанов, без нормальных ботинок, с тяжелыми трофеями в руках…
«Получается, я больше не лечу? – вяло подумал Юрген. – Но тогда что со мной? Где я? Все-таки упал с доски и медленно развеиваюсь в какой-нибудь принамкской канаве? Но тогда почему так мягко и жарко?..»
Он с трудом открыл глаза и увидел над собой высокий белый потолок.
«Такой же, как в наших усадьбах!» – мелькнула первая радостная мысль.
Ее догнала вторая, паническая:
«Или как в Институте. Смерчи, неужели все было зря?!»
За изголовьем шевельнулись сквозняки.
- Он очнулся!
Сказано было по-сильфийски. Юрген сощурился и увидел над собой миловидное личико в обрамлении темно-пепельных кудряшек. Сильфида. Причем не старше Рафуши.
- Вы слышите меня? – заботливо спросила обладательница личика. – Как вы себя чувствуете?
- Бывало и лучше, – честно ответил Юрген. – Где я?
- У нас дома. Вы совсем ничего не помните?
Сильф слабо мотнул головой. Последние воспоминания путались, мешались с бредом, наползали одно на другое. То ли он летел… то ли брел… то ли падал…
- Вы постучались к нам в дверь поздно вечером, – тут же принялась рассказывать девочка. – Чудо, что вы сумели отыскать нашу усадьбу – масла в лампе над порогом было совсем мало, и свет получался тусклый. Вы вошли, сказали про какую-то липку и тут же рухнули без чувств. Мамочка так перепугалась! Тоже едва не упала рядом с вами. А папочка сразу сказал: надо лететь в тайную канцелярию.
- Туда сообщили? – Юрген попытался приподняться, но голова кружилась. – Липке… то есть, Костэну Лэю из четырнадцатого корпуса сказали, что я прилетел?
- Да-да, – закивала девочка, – Костэн Лэй. Ой, вы лежите, лежите. Утром папочка слетал в тайную канцелярию, и они вернулись сюда вместе. Господин Костэн забрал ваши вещи, просил заботиться о вас и сообщить, едва вы очнетесь. Оказалось, он живет в пятнадцати минутах лету отсюда. Папочка уже отправился к нему. Вы не засыпайте, господин Костэн через полчаса будет здесь.
Все эти события с трудом укладывались у Юргена в голове.
- Утром… пятнадцать минут лету… Небеса, сколько же я здесь валяюсь?
Девочка обстоятельно сосчитала на пальцах.
- Сегодня уже пятый день. Вы были очень плохи, даже кончик носа просвечивал. Но теперь вы непременно встанете на крыло. Неделя-другая, и…
- Неделя?!! – Юрген все-таки подскочил, и нога услужливо взорвалась болью. – Пять и четыре, а то и все шесть, Небеса знают, сколько я летел… Получается, со свадьбы прошло не менее девяти дней! Где Костэн Лэй, он немедленно мне нужен!
- Сейчас прилетит, – повторила девочка, опасливо тараща прозрачно-оранжевые глаза. – Вам лучше не двигаться, а то опять откроется рана. Хотите, я принесу вам поесть?
Больше всего на свете Юргену хотелось двух вещей: встать сию же минуту и обратить время вспять на девять дней. Клима не будет ждать, пока один застуженный и хромой «воробушек» доберется до родины и передаст начальству трофеи, в том числе сведения о дате нападения на Орден, которую за неумеренную плату сообщат наиблагороднейшему. Клима просто сдвинет наступление и начнет форсировать Принамку не в конце весны, а прямо сейчас. Если уже не начала, в очередной раз спутав сильфийские планы.
…К тому времени, как на пороге явился непривычно запыхавшийся Костя Липка, Юргена все-таки уговорили перекусить, и о невеселых перспективах большой политики он размышлял с миской бульона на коленях, компрессом на многострадальной ноге и мокрым полотенцем вокруг разгоряченного лба. В бульоне среди масляных островков плавали иголочки мелко нашинкованного укропа, компресс утолял боль, а полотенце несло прохладу и ясность мыслей, так что молодого агента уже не тянуло вскочить и лететь неведомо куда.
