Побелев, Хавес вскочил и выбежал из трактира. Юрген понаблюдал, как трактирщик берет половую тряпку, как начинают перешептываться люди и возвращаются на свои места сгинувшие девицы. А потом неслышно вышел вслед за Хавесом.
Хавес нагнал Климу, когда та свернула в обледеневший переулок.
— Пошел прочь, — сдавленно велела она.
— Климушка!
— Не смей так меня называть.
— Родная! — вскричал Хавес, хватая ее за плечи, чтобы развернуть к себе лицом. — Прости меня, умоляю, любимая моя, ласковая! Не я говорил, все винище виновато проклятое! Они мне так и подливали, еще друзьями себя смели называть! Ты накажи их, моя золотая, моя Климушка, моя обда, моя влюбленная ду…
И тут Клима обернулась к нему.
Хавес отпрянул. Ему вдруг стало не хватать воздуха.
А Клима смотрела и смотрела. В ее черных глазах ворочалась смерть.
Здесь не было Теньки, чтобы вылить на голову обде ведро холодной воды. И Клима злилась куда больше, чем год назад на Геру. Это была иная злость, которая получше каленого железа выжгла из нее все: любовь, сострадание, надежды, здравый смысл, оставив только пустую оболочку с черной бездной принамкских омутов на дне глаз.
И этой бездной Клима смотрела на Хавеса, который уже сделал вторую непоправимую глупость за сегодняшний вечер: не догадался уйти. А лучше бежать без оглядки.
…Когда Хавес упал, и его тело перестало содрогаться, Клима молча перешагнула через него и пошла прочь.
Как же больно, высшие силы! И хотела бы плакать, но слез нет, до того больно. Кажется, так плохо не было бы, даже если б тот побег из Института не удался, и наставница дипломатических искусств исполнила свою угрозу навечно запереть ее в кандалах во тьме подземелий. Ни одна боль не сравнится с той, что есть теперь.
Я же любила его. Почему?!!
Я себя забывала с ним. За что?!!
Темные улицы, жилые кварталы, ни единого подвальчика с открытой дверью и горящими окнами. Ни единого фонаря. Только плачет тысячу лет назад обиженная вьюга. Наверное, с ней тоже когда-то поступили так.
Клима не заметила, как из-за угла ей навстречу выступил кто-то в темном капюшоне, и как в его руках блеснул нож. Она не заметила, как он глянул ей в глаза и шарахнулся обратно, вознося молитвы высшим силам и духам лесным. Она так хотела убежать от себя, от своей боли, что не видела ничего вокруг.
Наконец, она упала без сил у какого-то забора, покрытого смерзшимися комочками мха и грязными сосульками.
«Неужели я больше никогда никого не смогу полюбить?..»
И от этой мысли из смертоносных глаз все-таки потекли слезы.
Стихала горькая вьюга, расступались тучи. Прямо над городом зажглась огромная ноздреватая луна, желтая, как масло. Где-то завыла одинокая собака. Хлопнула от сквозняка плохо прикрытая калитка.
Клима всхлипнула в последний раз и затихла, растирая щеки варежкой.
«А может, и полюблю, — подумалось ей. — И все будет намного лучше, чем сейчас».
Грудь обожгло резкой, колючей болью, и от неожиданности Клима едва не вскрикнула в голос. Этого не происходило так давно, что она не сразу смогла понять, в чем дело. А потом дрожащими руками выпростала из-под воротника круглый медный медальон. И все-таки тихо ахнула от боли, когда пришла новая вереница видений.
