Обда отложила последнюю на сегодня бумажку и оглядела панораму своего вечного боя с бухгалтерией. По правую руку лежала тяжелая стопка просмотренных документов. Там были ответы на письма из Фирондо, Гарлея и Западногорска, распоряжения по армии, счета казначейства, одобренные договора и подписанные судебные решения. Эта правая стопка достигала Климиного подбородка.
Не просмотренные документы слева громоздились выше макушки, а утром как обычно притащат кипу новых.
Клима еще раз окинула взглядом обе стопки и возблагодарила высшие силы за существование Валейки, которому можно спихнуть все остальное, оставив себе лишь самое важное. И надо бы попросить ниспослать ей второго Валейку, чтобы первый иногда успевал есть и спать. А лучше сразу трех Валеек. Тогда будет возможность отказаться от личного просмотра еще доброй сотни документов…
Обда зажмурилась, и ряды бумаг встали перед закрытыми глазами.
Ножки отодвигаемого кресла громко проскрежетали по полу. Резкий, непривычный звук для безмолвного кабинета. Клима встала и позволила себе зевнуть, запустив обе пятерни в поникшую к ночи прическу. Пальцы мелко дрожали. А может быть, дрожала голова.
Шею оттягивал кулон с формулой — обды древности сами выбирали, носить его письменами внутрь или наружу. Клима прятала надпись. Ей не хотелось, чтобы всякий читал цену, которую ей надо платить за власть.
Никогда прежде кулон не казался настолько тяжелым, как в эту дурманную, пылающую зиму. Впрочем, уже весна. Скоро падет Мавин-Тэлэй. Будет коронация в Гарлее. Отстроенный дворец по старинному обычаю украсят в пурпур и золото, всякий человек будет принят там, как дорогой гость. Народу соберется много, останется лишь узенькая дорожка до трона. И по этой дорожке, одетая в белое, пройдет новая обда. Ее осыплют цветами красной сирени и зерном, к ней будут прикасаться, словно к ожившему чуду. Художники сделают сотни гравюр, поэты напишут песни, а летописцы внесут тот день в историю.
Когда-то Клима была бы рада белой сорочке, разнотравному лугу и золотистым ленточкам на балюстраде. А сейчас перед ней раскрыла крылья недостижимая прежде мечта. И вот-вот диадема власти в старой коробке дождется своего часа.
Но если даже кулон теперь так тяжел, сколько будет весить диадема?
Клима впервые в жизни не ждала момента коронации с нетерпением.
За окнами царила ночь. Институт спал, не пели птицы, умолкли сверчки. Казалось, весь Принамкский край спокойно дышит во сне, улыбается, обнимает любимых, сам бесконечно любим — и одна только обда этого лишена, проклятая талантом, даром и запретом.
Высшие силы, почему так тяжело!
Клима машинально потерла ноющую шею. Теперь, когда документы перестали занимать весь ее рассудок, она поняла, что голодна и глаза слипаются. Еды в ее покоях не было, кувшин воды и вазочку печенья она опустошила, кажется, в обед.
Идти на кухню или звать кого-нибудь, чтобы послали за ужином, не было сил. Тем более, на зов наверняка придет Зарин, и опять Клима будет чуять его боль, запрещая себе думать, как все могло сложиться иначе. Если бы только запрет оказался самую малость другим…
Услать бы Зарина куда-нибудь. Так ведь не поедет.
Во всех комнатах ровно горели лампы, полные дорогого сильфийского масла. Клима задула фитили один за другим, прошла в спальню, вопреки хваленой интуиции натыкаясь в потемках на стены, и прямо в одежде рухнула на кровать, зарывшись носом в мягкое прохладное покрывало. Нога за ногу скинула туфли — они ударились об пол и один, судя по звуку, закатился под кровать. Утром придется за ним лезть, но сегодня Клима на такие подвиги уже была не способна. С огромным трудом она заставила себя перевернуться на спину и наощупь отыскала шнуровку платья. Петли путались, узлы затягивались, и прошло много времени, прежде чем платье комком полетело на пол, к туфлям. Потом все так же, не открывая глаз, она принялась обшаривать прическу, безжалостно выдирая оттуда шпильки и даже не думая облегчить труд горничной, которая завтра будет распутывать гребнем все эти колтуны. Наконец, печально звякнув, шпильки тоже оказались где-то под кроватью. Клима подозревала, что у нее там целый склад потерянных шпилек.
Она подтянула ноги к животу, сворачиваясь в клубок, и приготовилась провалиться в краткое темное небытие, называемое сном. Она закроет глаза на пару минут, а потом ее будет деликатно трясти за плечо горничная, которой велено будить сударыню обду с рассветом. Настанет новый день, полный бумажек, совещаний, ревизий, разговоров и снова бумажек. А других дней в ее жизни отныне не предусмотрено.
Клима перевернулась на другой бок. Потом на живот. Потом снова на спину и тихо выругалась в темный потолок: сон не шел.
Чудовищная несправедливость, когда так хочется спать, отдыха осталось не больше четырех часов, а вместо сна где-то внутри черепа вспыхивают смутные образы, звучат даты, имена, мелькают документы и лица. Вся эта мешанина давит на лоб, долбится монотонной, опостылевшей до тошноты мелодией, и нигде нет спасения от собственной головы.
