И она заставила. Кровью и потом, множество раз падая, но снова и снова поднимая упрямую доску ввысь. К пятому году Клима летала не хуже других, но то, чего Гулька и Арулечка достигали за пару минут, ей приходилось отрабатывать сутками. Ветер нехотя ложился под днище доски, признавая, что по крайней мере до окончания Института ему придется потерпеть.
Но первый раз запоминается навсегда.
Институт принял Климу сразу и безоговорочно, со всеми дверями и коридорами, белоснежными башнями, правилами, науками и даже дразнилками про длинный нос. Институт полюбил ее за острый ум и упорство, за преданность Принамкскому краю, за бессонные ночи в библиотеке и за то, что Клима признала его своим домом.
Небо прежде других распознало избранницу Земли и Воды. И возненавидело за беды, которые обрушатся на головы сильфов, если обда снова добьется власти среди людей.
— Сударыня обда, проснись! Сударыня обда…
Голос продирался сквозь сон, как орденский тяжеловик по бурелому — с трудом, но неумолимо. Клима обреченно перекатилась головой по подушке и буркнула, не открывая глаз:
— Да, благодарю. Ты можешь идти, Ройнес.
Пять часов утра, караулы сменились, и один из солдат разбудил свою обду, как было велено. Клима не знала, каким чудом ей удалось вспомнить его имя. Новых имен теперь было столько, что многие она произносила правильно лишь благодаря интуиции.
Шатер за ночь успел выстудиться, не спасала даже жаровенка в центре. Клима заставила себя откинуть шерстяное одеяло и, стуча зубами сквозь зевоту, принялась натягивать через голову платье, одновременно нашаривая босой ногой изящные остроносые ботинки. Спать хотелось, как никогда в жизни.
Совещание вчера продлилось допоздна, а потом еще пришлось разбираться с казначеем, который так запутался в доходах и расходах, что проще было казнить его и нанять нового, чем заставить самосовершенствоваться. Этот казначей Климе нравился: несмотря на свой страх, а может, и благодаря ему, он пока не украл ни гроша, все траты были на пользу дела, а прибыль исправно поступала. Но опыта казначею недоставало, и поэтому время от времени он с похоронным видом являлся к обде, вываливал перед ней мешок финансовых документов и расписывался в своем бессилии. Климе приходилось профилактически на него орать, а затем битый час наблюдать, как казначей все пересчитывает, отчаянно сопоставляя доход с расходом. Обычно хватало присутствия обды и ее тяжелого взгляда, чтобы эти неуловимые величины все-таки сошлись как полагается, но порой Климе тоже приходилось впрягаться в бесконечные расчеты. Заканчивалось все обычно одинаково: казначей рассыпался в благодарностях, клятвенно обещал больше не паниковать и найти себе пару честных толковых помощников, а затем удалялся, прижимая к груди мешок рассортированных бумаг.
В этот раз они с казначеем засиделись далеко заполночь и разобрали не все. Четверть традиционного мешка обда оставила себе на утро, поняв, что если не поспит хотя бы три часа, то рухнет без чувств, как когда-то в семнадцать лет.
Клима в последний раз глянула на безнадежно остывшую постель, зевнула особенно широко и позвала:
