Как он добрался до главной лестницы, Костэн не помнил. Просто поймал себя на том, что идет по ступенькам, а впереди маячит подставка с досками — не воспитанников, а для наставников, командования или высоких гостей.
Его доска тоже была на той подставке.
…Привычным движением защелкивая крепления, Костэн с удивлением отметил, что у него дрожат руки. Наверное, так и должно быть, перед тем, как… Он еще не озвучил это для себя в мыслях, но решение уже было принято.
К смерчам эту вечную отверженность, из которой не вылезти ни ему, ни его детям.
К смерчам всё.
— Вы уже улетаете, господин Костэн? — учтиво осведомились по-сильфийски.
Костэн обернулся и увидел того молодого юношу в алой форме. Как там его, Валейка?
— Да, — помедлив, ответил он. — Передайте вашей обде, что… не только она служит своей стране до конца.
К смерчам все способы перевербовки!
Привычное движение, и доска поднимается в воздух, ловя попутный ветер. Тает внизу лицо Валейки, остаются позади институтские ворота, окна второго этажа, крыша…
Вот и облака. Их мокрая пелена обнимает со всех сторон, влага смягчает пересохшие губы, волосы мокрыми прядками липнут ко лбу. Очень густые облака сегодня над Принамкским краем.
А над облаками — солнце. Ярко-желтое, холодное, осеннее. Лучи ласкают и золотят облачное море, слепят глаза, тень от доски невесомо бежит по сияющим изнутри клочкам тумана.
Небо — вот оно. Так близко, что протяни руку — коснешься. Днем над облаками оно всегда ослепительно голубое, в точности, как его глаза.
— Зачем ты мне дало эти глаза, Небо?!
Крик тает в вышине, и даже эхо уносится неведомо куда.
— Вот он, я! Весь твой, без остатка!!!
Голос срывается от холода и ветра, но Костэну на это наплевать. Кричать можно и беззвучно, если крик идет от сердца, из самого нутра, оттуда, где горит огнем жестокая обида на предавшую его голубую даль.
— Столько сил! Столько бессонных ночей! Столько клятв и молений! Значит, все напрасно, да?! Значит, любая человеческая девчонка может запросто ткнуть меня носом в мою кровь, и вы с ней согласитесь?! Значит, та сволочь, которая убивала и грабила, а потом дважды удирала от меня по облакам, больше достойна вашего покровительства, Небеса?!
Когда он отстегивал крепления, руки дрожали еще больше. Его всего трясло, и крик получался прерывистым.
— Я! Никогда! Не поклонюсь! Высшим! Силам! И не позволю! Никому! Думать! Что это! Было!
«Не стоило жениться на Рише. Она долго будет плакать по мне…»
— Чтоб вас смерчи побрали, Небеса! С вашими законами крови! И с обдой заодно!!!
Костэн оттолкнулся обеими ногами от доски и прыгнул.
«Никогда не мог подумать, что мой конец будет… таким…»
Дыхание перехватило — не от высоты, от страха. Он зажмурился, чтобы не видеть крутящегося во все стороны неба, и приготовился к удару — как к последнему, что почувствует в жизни.
Краткий полет, кручение, и…
Костэн со всего маху влетел головой во что-то мягкое, влажное, упругое… и в то же время рыхлое.
Он никогда не чувствовал ничего подобного.
«Это — смерть?..»
Мягкое было везде, оно обволакивало, выталкивало наверх, и вскоре Костэн оказался лежащим на спине. Он открыл глаза и увидел над собой ярко-голубое небо. А вокруг себя — подсвеченные солнцем золотистые облака.
— Так вот, значит, каково это? — растерянно переспросил он вслух.
Костэн взмахнул рукой — и по облаку тотчас же прошелся легкий сквозняк. Он поднялся на ноги — облако держало его, даже в ботинках. Костэн почувствовал, что хочет скинуть обувь и коснуться облака стопами. Он прислушался — и услышал, как перешептываются между собой ветра.
— Выходит, это было вам нужно, Небеса? Чтобы я к смерчам разочаровался в вас, в собственном будущем, в высших силах и пожелал расшибиться в лепешку? Такова ваша цена прогулки по облаку?!
Небеса были глухи, но облако не перестало быть плотным. Что-то холодное, бурлящее поднялось от груди и выстрелило наружу через кончики пальцев. Это был ветер, поднимавшийся вокруг любого сильфа всякий раз, если тот испытывал сильные чувства. Прежде Костэн этого не мог.
— Что ты теперь сделаешь мне, обда?! Твое слово сильнее моего, но за меня и мою кровь теперь скажут Небеса!
Климэн может изобретать какие угодно комбинации, и подбрасывать в тайную канцелярию хоть пачки поддельных писем. Но Костя Липка взмахнет рукой, и на его зов откликнется ветер. Ни один сильф не пойдет против воли Небес. И начальство во главе с Верховным не усомнится в его честности.
Он рассмеялся, и громко хохотал, завалившись на спину, до тех пор, пока окончательно не утратил уже сорванный голос.
С облака открывался замечательный вид на небо и на его доску, которая так и висела где-то недостижимо высоко.
«Отлично, — подумал Костэн, созерцая темное продолговатое пятнышко. — Ну и как я теперь отсюда слезу?..»
— Клима, это было подло, жестоко и бесчестно!
— Да будет тебе возмущаться. Когда твоего начальника снимали со шпиля, у него была такая счастливая рожа, что Холмам впору приплатить мне за доставленную радость.
