Ротмистр. Да, но я, черт возьми, не смогу закончить вовремя свою статью, а в Берлине, я знаю, разрабатывают ту же тему. Впрочем, речь не о том! Речь о вас. Где вы намерены поместиться? Здесь – тогда есть квартира во флигеле. Но, быть может, вам удобней будет старое казенное жилье?
Доктор. Это уж как вам будет угодно.
Ротмистр. Нет, уж как вам будет угодно. Скажите!
Доктор. Сами решайте, господин ротмистр.
Ротмистр. Нет, я ничего не стану решать. Скажите, чего вам больше хочется. Мне все равно. Положительно все равно.
Доктор. Но не могу же я решать…
Ротмистр. Ради Христа, скажите, сударь, чего вам больше хочется. У меня на этот счет нет ни желаний, ни соображений. Что уж вы такой рохля и сами не знаете, чего хотите? Говорите же, не то я просто рассержусь!
Доктор. Ну, если мне решать – я поселяюсь тут!
Ротмистр. И прекра сно! Вот спасибо! Ох! Вы уж простите, доктор, но ничто так не раздражает меня, как если кто-то говорит мне, что ему что-нибудь безразлично. (
Входит кормилица.
Ротмистр. Ну вот и ты, Маргрет. Не знаешь ли, друг мой, приготовили флигель для доктора?
Кормилица. Как же, господин ротмистр, приготовили.
Ротмистр. Ну и хорошо. Тогда не стану вас задерживать, вы, верно, устали. Прощайте. И очень, очень рад. Завтра надеюсь увидеться.
Доктор. Покойной ночи, господин ротмистр.
Ротмистр. Жена, полагаю, кое-что вам уже рассказала, так что вам более или менее понятны наши дела.
Доктор. Ваша жена любезно снабдила меня кое-какими сведениями, необходимыми для непосвященного. Покойной ночи, господин ротмистр.
Ротмистр и кормилица.
Ротмистр. Что тебе, друг мой? Случилось что-нибудь?
Кормилица. Послушайте-ка, господин Адольф, миленький…
Ротмистр. Да-да, старушка Маргрет. Говори-говори. Только тебя одну мне теперь не мучительно слушать.
Кормилица. Послушайте-ка, господин Адольф, смирились бы вы да согласились бы с женой насчет ребенка. Мать ведь она ей…
Ротмистр. Отца тоже пожалей, Маргрет!
Кормилица. Ну-ну. У отца и кроме ребенка много чего есть, а у матери – только ребенок.
Ротмистр. Верно, старая. У нее одна ноша, а у меня их три, да и ее ношу я несу. Думаешь, если б не она и ребенок, так бы я и был старым служакой? Нет, я бы другого кой-чего достиг…
Кормилица. Да я ж не про то…
Ротмистр. Понимаю, тебе надо меня неправым выставить.
Кормилица. Неужели ж я хорошего вам не желаю?
Ротмистр. Верю, мой друг, только ты не понимаешь, что хорошо для меня. Видишь ли, по мне, мало дать ребенку жизнь, я и душу свою хочу дочери передать.
Кормилица. Мудрено что-то. А по мне, так могли бы и столковаться.
Ротмистр. Ты не друг мне, Маргрет!
Кормилица. Это я-то не друг? Стыдно вам такое говорить, господин Адольф! Думаешь, забыла я, что тебя маленьким у груди кормила?
Ротмистр. А я, думаешь, забыл? Ты была мне как мать, ты всегда, против всех, меня защищала, и вот теперь, когда ты так нужна мне, ты предаешь меня и переходишь в стан врага.
Кормилица. Врага!
Ротмистр. Да, врага. Уж тебе ли не знать, что тут творится, уж ты-то с начала и до конца видела все.
Кормилица. Видела, видела. Господи, и зачем два человека так друг друга мучают; и люди-то хорошие, и никому зла не желают… И госпожа тоже ни мне, ни еще кому…
Ротмистр. Знаю, только мне. Но послушай меня, Маргрет. Не предавай меня, греха на душу не бери. Против меня что-то затевают, и доктор этот что-то задумал.
Кормилица. Ах, Адольф, по тебе люди подряд плохие, а все потому, что истинной веры в тебе нет; вот почему.
Ротмистр. Ну, а ты со своими баптистами одна знаешь, какая вера истинная. Хорошо тебе!
Кормилица. Ясно, мне не так плохо, как вам, господин Адольф. Смирили бы свое сердце – и сразу бы почуяли благодать божию и в любви к ближнему счастье узнали.
Ротмистр. Странно, только ты заведешь про бога и про любовь – и голос у тебя делается резкий, а глаза злые. Нет, Маргрет, видно, вера твоя не истинная.
Кормилица. Больно ученый ты и гордишься своей ученостью, да, видать, не больно она тебе помогает.
Ротмистр. Ого, как заговорила, кроткая душа! Я и сам знаю, что моя ученость с вами не помогает – с волками лучше по-волчьи выть.
Кормилица. И не стыдно? Только старая Маргрет все одно любит мальчика своего большого-большого, и он еще к ней тихонький придет, когда разразится гроза.
Ротмистр. Маргрет! Ты прости меня. Но, поверь, здесь только ты одна за меня. Помоги мне, Маргрет! Я чувствую – что-то случится. Что – сам не знаю, но что-то недоброе затевается.
Крик из глубины сцены.
Что это? Кто там кричит?
Те же и Берта.
Берта. Папа… Папочка… Помоги… Спаси!
Ротмистр. Что с тобой, деточка моя любимая? Что?
Берта. Помоги! Она что-то против меня задумала!
Ротмистр. Кто? Скажи! Скажи!
Берта. Бабушка! Только я сама виновата. Я ее обманывала!
Ротмистр. Расскажи!
Берта. Только ты не говори никому! Слышишь? Я тебя прошу!
Ротмистр. Да расскажи, в чем дело!
Кормилица уходит.
Берта. Ну вот. Она вечером всегда прикрутит лампу и сажает меня за стол с карандашом и бумагой. И говорит – сейчас духи будут писать.
Ротмистр. Поразительно! И ты могла об этом молчать!
