Я одержал еще одну победу – избавился от утомительных выходов актеров через двери, ведь двери на сцене сработаны в основном из холста и вибрируют от малейшего движения. Так что они не могут продемонстрировать, например, гнев разъяренного отца семейства, который вызван неудачным обедом, когда он выходит и хлопает дверьми, которые и в самом деле трясутся так, что «весь дом дрожит». (А в театре он и в самом деле дрожит). Таким образом, я решил оставить одну-единственную декорацию, которая помогает персонажам слиться со средой на сцене. Я вообще рискнул отказаться от декоративных излишеств. И уж если оставить на сцене всего одну декорацию, то пусть она будет правдоподобной и соответствует всему происходящему. А ведь сымитировать комнату, приблизительно похожую на комнату, гораздо сложнее, чем живописцу изобразить вулкан и водопад. Пусть стены будут из холста, но изображать полки и предметы кухонной утвари – нет уж, увольте. С этим пора покончить. У нас на сцене и так много всяких других условностей, в которые мы обязаны поверить, но верить в намалеванные кастрюли – это уже чересчур.
Я решил разместить задник и стол чуть наискосок, под углом, чтобы актеры, сидя за столом друг напротив друга, играли лицом к публике или вполоборота. Я видел смещенный задник в опере «Аида» – он расширяет сценическую перспективу, в отличие от утомительной прямой линии.
Следующим – и не менее важным – новшеством был бы демонтаж рампы. Эта традиционная подсветка снизу имеет целью укрупнить лица актеров – но, осмелюсь спросить, ради чего? Из-за этой нижней подсветки не видны утонченные черты лица, особенно подбородок, искажается профиль, затеняются глаза. В любом случае, зрение актеров страдает от этого яркого нижнего света, и те сцены, которые построены на мимике, теряются. Свет рампы попадает на ту часть сетчатки, которая должна быть защищена от света (хотя моряки вынуждены смотреть на солнце, отраженное в воде). И поэтому нам, зрителям, почти недоступны выражение глаз и мимика. Только когда актер смотрит в сторону или в зал, мы видим его расширенные белки, ловим его усталый рассеянный взгляд. Обычно актер смотрит на зрителя, если хочет сообщить ему что-либо о себе. Молча, в неестественной позе актеры – он или она – стоят на сцене перед зрителем, хлопая глазами, и эта дурацкая манера почему-то называется «приветствовать знакомых»!
Разве недостаточно яркого бокового света (прожектора с отражателем и прочее), который предоставит актеру новые возможности – обнажит до предела его мимику, лицо, взгляд?
Чтобы актер играл перед публикой, а не для нее, – конечно, подобных иллюзий я не питаю, об этом я мог бы только мечтать, но к этому надо стремиться. Хотя созерцать актера только со спины, например, на протяжении какого-то решающего эпизода, тоже утомительно, и все-таки я хотел бы, чтобы ключевые моменты спектакля были сыграны изнутри, а не напоказ, не у будки суфлера, как дуэты, рассчитанные на аплодисменты. Мне хотелось бы, чтобы каждая сцена занимала свое место и точно соответствовала ситуации.
Итак, я не провел никаких революционных реформ, а просто позволил себе небольшие модификации, ведь сцена – это пространство, где отсутствует четвертая стена, а часть меблировки развернута от зала, что мешает восприятию.
Что касается грима, то я хотел бы, чтобы меня услышали актрисы, которым хочется продемонстрировать прежде всего свою красоту, а уж потом естественность и правдоподобие. Актер не может не знать, что грим часто обезличивает его, лишает характера, превращая лицо в маску. Представим себе актера, который должен сыграть жестокого героя и соответствующим гримом проводит резкую холерическую складку между глазами… Но в одной из реплик ему предстоит улыбнуться. Наверняка у него получится гримаса, от которой зритель просто содрогнется. И разве способен актер с бледным лбом, напоминающим бильярдный шар, сыграть, скажем, гнев старика?
Для современной психологической драмы, где самые искренние движения души должны передаваться прежде всего мимикой, а не жестами или голосом, может быть, стоило бы рискнуть выбрать малую сцену, при этом направить на нее яркий боковой свет… А актерам было бы уместнее играть без грима или хотя бы с минимальным гримом.
И куда-то бы нам упрятать видимый из зала оркестр, обращенный лицом к публике и ослепляющий светом! Если бы мы могли приподнять партер настолько, чтобы взгляд зрителя оказался выше коленей актеров… Если бы избавиться от аванлож [9], с ухмыляющимися обедающими или ужинающими зрителями, и тем самым полностью затемнить зал на время всего спектакля, от первой и до последней сцены…
Когда мы останемся наедине со зрителем, на малой сцене и в малом зале, тогда, возможно, и возникнет новая драматургия, и театр станет зрелищем и развлечением для просвещенной образованной публики. И в ожидании рождения такого театра мы будем писать пьесы и готовить будущий репертуар.
Представляю на суд публике свой эксперимент! Если опыт окажется неудачным, то надеюсь, мне еще отпущено время, чтобы повторить его!
