Что касается техники композиции, то я попытался устранить разделение на акты. Нашу оскудевающую фантазию травмируют антракты между актами и сценами, во время которых зритель получает передышку – возможность поразмышлять – и тем самым ускользает от магнетического воздействия писателя.
Моя пьеса длится полтора часа, и уж если можно слушать лекцию, проповедь или доклад на конгрессе столь же долго или дольше, то я уверен в том, что полуторачасовая пьеса не должна утомить. Еще в 1872 году, в одном из моих первых драматических опусов, в пьесе «Изгой» я апробировал эту концентрированную форму, но моя попытка не имела успеха. Пьеса в пяти актах была уже завершена, но потом я счел ее слишком фрагментарной, и к тому же, отметил, что она производит гнетущее впечатление. Я ее сжег, но из ее пепла возникла единая цельная одноактная пьеса объемом в пятьдесят печатных страниц, рассчитанная на час игрового времени. Эта форма была вовсе не нова, и все-таки мне она показалась открытием и соответствовала изменившимся вкусам современного зрителя. Отныне мне нужна была публика, подготовленная к тому, чтобы весь вечер смотреть непрерывный одноактный спектакль. Но, разумеется, при этом требуется создать определенные условия. Зрителю нужны паузы для отдыха, и актерам, кстати, тоже, и, чтобы соблюсти эти условия, не выпуская при этом зрителя из магнетического поля, я использую три формы драматического искусства – монолог, пантомиму и балет, первоначально типичные для античной трагедии. Ведь со временем монодия преобразилась в монолог, а хор – в балет.
Монолог сейчас отвергается нашими реалистами, они проклинают его за неправдоподобие, но если я мотивирую его, то он станет правдоподобным и, таким образом, его можно использовать с выигрышем для пьесы. Разве не правдоподобно, если один из героев в одиночестве ходит по комнате и громко что-то произносит? Разве не правдоподобно, когда актер вслух репетирует свою роль? Или когда служанка разговаривает со своей кошкой, мать лепечет со своим малышом, старая дева болтает со своим попугаем, а спящий бормочет во сне?
И чтобы хоть раз предоставить актеру свободу самостоятельного творчества, чтобы он высвободился от диктата и указующего перста писателя, я не расписывал монологи, а только наметил их пунктиром. В общем-то, не так важно, что говорится во сне или что адресовано кошке или попугаю, это никоим образом не влияет на действие, но одаренный актер, внедряясь в определенную ситуацию и проникаясь определенным настроением, наверняка сымпровизирует лучше писателя, которому трудно предугадать и просчитать, сколько именно времени потребуется для той или иной сцены, чтобы не дать публике вырваться из плена иллюзий.
Как известно, итальянский театр в определенных сценах реанимирует практику импровизации и тем самым предоставляет творческую свободу актеру, который тоже сочиняет на ходу и дышит в унисон с драматургом. Актер-творец может иметь успех, открывать новые горизонты, совершать открытия. Это можно считать шагом вперед или новым типом искусства, искусством, открывающим новые горизонты.
Там, где монолог может показаться неправдоподобным, я призываю на помощь пантомиму, предоставляя актеру еще б
Балетные сцены, которые я предусмотрел в спектакле, невозможно заменить так называемыми массовыми сценами, ведь массовые сцены исполняются, как правило, весьма посредственно, и при этом многие исполнители переигрывают, нарушая равновесие спектакля. Они не только не импровизируют, но и используют уже готовые штампы, которые могут быть неоднозначно истолкованы.
Я не сочинял шуточных куплетов, я использовал малоизвестные куплеты из шуточного танца, который сам наблюдал и зафиксировал в окрестностях Стокгольма. Они звучат порой пунктирно, не попадая в цель, но это сделано намеренно, ибо коварство (слабость) рабской психологии исключает прямоту высказываний. Поэтому никаких остроумничающих клоунов, никаких грубых ухмылок, когда действие завершается гибелью целого рода, когда захлопывается крышка гроба.
Относительно декораций – я использовал приемы импрессионистской живописи, асимметрии, диспропорции, и мне это показалось вполне оправданным, для того, чтобы активировать зрительскую фантазию. Зритель не может увидеть все пространство и всю обстановку, но его фантазия приводится в движение и домысливает недостающее.
