Фрекен Жюли полностью

Густав. Да, и мне кажется. Как это случилось?

Адольф. Не знаю. Может быть, с женщинами привыкаешь говорить тише, по крайней мере Текла всегда бранила меня, будто я кричал!

Густав. Так что ты понизил тон и полез под башмак!

Адольф. Не говори так. (Подумав.) Хуже! Не будем теперь говорить об этом… На чем я остановился? Ах, да, ты приехал сюда и открыл мне глаза на тайны моего искусства. Я сам уже давно чувствовал, как уменьшается моя любовь к живописи, потому что она не давала мне достаточного материала для выражения того, что я хотел; но когда ты открыл мне причины этого явления и объяснил, почему живопись не может служить современной формой для художественного порыва, то мне стало ясно, и я понял, что впредь мне немыслимо творить при помощи красок.

Густав. Твердо ли ты уверен, что ты не можешь больше писать и уж никогда не возьмешься за кисть?

Адольф. Вполне! Я пытался уже! Когда вечером, после нашего разговора я улегся в постель, то подробно, слово за словом припомнил твои рассуждения и убедился в их справедливости. Когда же я проснулся, проспав всю ночь, с ясной головой меня, как молния, поразила мысль, что ты мог ошибиться; и я вскочил с постели, взял палитру и кисть и принялся писать. Но все было кончено! Я больше не обманывался на этот счет; получалась одна мазня. Я пришел в ужас от мысли, что я мог когда-то верить и заставлял других верить, будто кусок выкрашенного полотна был не только куском выкрашенного полотна. Пелена спала с моих глаз, и мне было так же невозможно снова писать, как снова стать ребенком!

Густав. И ты убедился в том, что осязательное стремление нашего времени, его взгляды на действительность и очевидность, могут найти свою форму только в скульптуре, образующей тело – протяжение в трех измерениях…

Адольф (соображая). В трех измерениях… Да, одним словом, тело!

Густав. И вот ты стал скульптором; вернее, ты был им, но ты шел ложным путем и нужен был только указатель, чтобы поставить тебя на правильный путь… Скажи мне, ты ощущаешь теперь великую радость, когда работаешь?

Адольф. Теперь я живу!

Густав. Можно взглянуть на твою работу?

Адольф. Фигура женщины.

Густав. Без модели?.. И такая живая!

Адольф (мрачным голосом). Да, но она похожа на одну женщину! Поразительно, что она живет во мне, как и я в ней.

Густав. Последнее не удивительно – ты знаешь, что такое трансфузия?

Адольф. Трансфузия крови? Да.

Густав. И ты находишь, что потерял слишком много крови; но, смотря на эту фигуру, я понимаю и то и другое, о чем я раньше только догадывался. Ты безумно любил ее?..

Адольф. Да, так любил, что я не мог бы сказать, она ли – я, или же я – она. Когда она улыбается, улыбаюсь и я, она плачет – и я плачу. И когда она – можешь ли ты поверить – рожала нашего ребенка, я ощущал те же боли, что и она!

Густав. Знаешь, дорогой мой! Мне тяжело говорить тебе это, но у тебя уже первые признаки эпилепсии!

Адольф (взволнованно). У меня? Почему ты думаешь?

Густав. Потому что я имел случай наблюдать болезнь у одного из моих младших братьев, который злоупотреблял женщинами…

Адольф. Но в чем же, в чем же это выражалось?..

Густав рассказывает ему что-то на ухо с очень ясными, живописными и объясняющими жестами. Адольф слушает его очень внимательно и невольно повторяет все жесты.

Густав (громко). Это было ужасно… И если ты знаешь свою слабость, то я не стану терзать тебя описанием.

Адольф (в страхе). Продолжай, продолжай!

Густав. Изволь! Юноше привелось жениться на молоденькой, совершенно невинной кудрявой девушке со взглядом голубки, с детским лицом и чистой ангельской душой. Но тем не менее ей удалось присвоить прерогативы мужчины.

Адольф. Какие?

Густав. Инициативу, конечно… И с таким успехом, что ангел чуть было не вознес его на небо. Но раньше ему пришлось испытать крестную муку и горесть терний. Это было ужасно.

Адольф (задыхаясь). Как же это произошло?

Густав (медленно). Мы спокойно сидели с ним и болтали. И только что я начал говорить, как его лицо стало бледнее полотна. Руки и ноги вытянулись, большие пальцы искривились и прижались к ладоням… Вот так! Адольф воспроизводит жест. Глаза его налились кровью, и он прикусил язык… Вот так… та же игра Адольфа, слюна хрипела у него в горле, грудная клетка вздрагивала и перекручивалась, как будто ее вертели на токарном станке; зрачки вспыхнули, как газовое пламя, пена стекала с языка, и он скользил – медленно – вниз – назад – в кресло, точно утопал! Потом…

Адольф (тяжело дыша). Довольно!

Густав. Потом… Тебе дурно?

Адольф. Да!

Густав (поднимается за стаканом воды). Выпей, и поговорим о чем-нибудь другом.

Адольф (беспомощно). Благодарю!.. Нет, продолжай!

Густав. Да. Проснувшись, он ничего не помнил; он просто-напросто был без сознания! С тобой это бывало?

Адольф. У меня бывают иногда головокружения, но доктор говорит, что это от малокровия.

Густав. Да, видишь ли, так-то всегда и начинается! Но уверяю, это кончится падучей, если ты не будешь остерегаться!

Адольф. Что же мне делать?