Фрекен Жюли полностью

Адольф. Я ободрял ее похвалой даже когда мне самому ее работа не нравилась. Я ввел ее в литературные круги, где ей легко было собирать мед с пышных цветов. И опять-таки я, благодаря моим связям, сдерживал критиков. Я раздувал ее веру, раздувал до тех пор, пока сам не начал задыхаться. Я давал, давал и давал, пока у меня у самого ничего не осталось! И знаешь – я хочу сказать тебе все… теперь более, чем когда-либо, «Душа» для меня представляется чем-то загадочным… Когда мои артистические успехи начали совершенно затмевать ее славу, ее имя – я ободрял ее, умаляя себя в ее глазах, унижая свое искусство. Я старался доказать ей ничтожную роль всех художников вообще, я приводил такие веские доводы в защиту моего положения, что в конце концов сам поверил себе, и в одно прекрасное утро решил, что живопись – искусство бесполезное. Так что тебе пришлось иметь дело просто с карточным домиком.

Густав. Позволь… если мне не изменяет память, в начале нашего разговора ты уверял, что она ничего не берет от тебя.

Адольф. Теперь да! Потому что теперь уже нечего брать.

Густав. Змея сыта, и теперь ее уже тошнит!

Адольф. Может быть, она взяла у меня больше, чем я думаю.

Густав. В этом уж можешь быть уверен. Она брала без твоего ведома, а это значит – красть.

Адольф. Может быть, она ничего не делала, чтобы воспитать меня?

Густав. Зато ты воспитал ее! Без всякого сомнения. В этом все ее искусство, что она заставила тебя поверить противоположному. Интересно было бы узнать, как это она пробовала воспитать тебя?

Адольф. О!.. Сначала… Гм!..

Густав. Ну?

Адольф. Я…

Густав. Прости, но ты сам говоришь, что это – она…

Адольф. Нет, теперь не могу сказать…

Густав. Ну, вот видишь!

Адольф. Но все-таки… Она украла у меня всю мою веру. И я опускался все ниже и ниже, пока не явился ты и не вдохнул в меня новой веры.

Густав (улыбаясь). В скульптуру?

Адольф (нерешительно). Да.

Густав. И ты веришь в нее? В это абстрактное, давно уж не решенное искусство младенчества народов? И ты веришь, что можешь работать над чистой формой и тремя измерениями? Веришь в положительный смысл современности, в то, что ты можешь дать иллюзию без красок, слышишь – без красок? Веришь?

Адольф (подавленный). Нет!

Густав. Ну и я не верю!

Адольф. Зачем же ты говорил мне об этом?

Густав. Мне было жаль тебя!

Адольф. Действительно, я жалок! Теперь я – банкрот! Отпет! А самое худшее – теперь у меня нет и… ее.

Густав. А зачем тебе она?

Адольф. Она должна быть тем, чем был для меня Бог, пока я не стал атеистом: объектом деятельного преклонения.

Густав. Оставь преклонение и замени его чем-нибудь другим. Капелькой здравого презрения, например.

Адольф. Я не в силах жить без уважения.

Густав. Раб!

Адольф. Без уважения, без любви к женщине!

Густав. Ну в таком случае вернись к прежнему Богу, если тебе так необходим идол, которому ты мог бы поклоняться. Хорош атеист, с бабьим суеверием! Хорош свободный ум, который не может свободно думать о женщинах! А ты знаешь, в чем состоит вся эта таинственность, неуловимость и глубина твоей жены? В ее глупости!.. (Поднося к его лицу письмо.) Смотри сам: она не в состоянии отличить прямого дополнения от косвенного! И видишь ли, это – ошибка механика! Крышка от якорных часов, а внутри-то цилиндр! Нет, вся беда в том, что она в юбке ходит. Попробуй-ка надеть на нее брюки, нарисовать под носом углем усы, да выслушай беспристрастно все ее глубокомысленные идеи… тогда и увидишь, что это совсем другое. Получится, дорогой мой, ни больше ни меньше как фонограф, который повторяет разжиженные твои и чужие слова! Ты видел нагую женщину? Ну конечно видел! Это юноша с чрезмерно развитой грудью, недоносок, вытянувшийся и остановившийся в росте ребенок, хронически анемичное существо, с периодической потерей крови. Тринадцать раз в году! Что же может выйти из нее?

Адольф. Ну хорошо! Допустим! Но как же тогда я поверю в наше равенство?

Густав. Самообман!.. Сила притяжения юбки, вот и все! А может быть, вы и в самом деле сравнялись! Нивелировка; ее капиллярная сила поглотила воду до общего уровня… (Глядит на часы.) Однако мы уж шесть часов болтаем! Скоро и твоя жена приедет. Пожалуй, пора закрыть заседание! Ты немного отдохнешь!

Адольф. Нет, нет! Не уходи! Мне страшно остаться одному!

Густав. Всего-то несколько минут! А там и твоя жена придет!

Адольф. Да, вот и она!.. Странно! Я соскучился по ней, но вместе с тем боюсь ее. Она ласкова, нежна со мной, но ее поцелуи душат, истощают, надрывают меня. Я в таком же положении, как несчастные мальчишки в цирке, которых клоун изо всех сил щиплет за кулисами за щеки, чтобы показать публике их румяный цвет лица.

Густав. Мой друг, мне жаль тебя! И не будучи врачом, я могу сказать, что ты при смерти! Достаточно посмотреть на твои последние картины, чтобы убедиться в этом.

Адольф. Ты думаешь?

Густав. Твои краски стали водянисты, бесцветны, расплывчаты, так что сквозь них просвечивает мертвенно-желтый холст; точно сквозь них глядят на меня твои впалые, восковые щеки…

Адольф. Довольно! Довольно!