Фрекен Жюли полностью

Густав. Прежде всего соблюдать полное воздержание!

Адольф. И долго?

Густав. По меньшей мере, полгода.

Адольф. Немыслимо! Это совершенно нарушит нашу совместную жизнь!

Густав. Тогда – поминай как звали!

Адольф (закрывая тряпкой восковую фигуру). Не могу!

Густав. Не можешь спасти свою жизнь? Но раз ты был так откровенен со мной, то скажи, нет ли у тебя еще какой-нибудь раны, тайны, которая вечно гложет тебя, потому что странно находить только один повод к раздору, когда жизнь так сложна и так богата возможностями недоразумения. Нет ли у тебя трупа в том грузе, который ты скрываешь от самого себя! Например, ты как-то говорил, что у вас был ребенок, которого вы отдали на сторону. Отчего вы не держите его дома?

Адольф. Моя жена хотела этого!

Густав. Почему же? Скажи!

Адольф. Потому что к трем годам ребенок стал поразительно походить на него, на первого мужа!

Густав. Ну! А ты видел первого мужа?

Адольф. Нет, никогда! Раз только мельком я взглянул на скверный портрет и не нашел никакого сходства.

Густав. Ну портреты всегда непохожи. Да и кроме того с течением времени его наружность могла измениться! И у тебя не возникло никаких подозрений?

Адольф. Ровно никаких! Ребенок родился спустя год после нашей свадьбы, а муж путешествовал, когда я познакомился с Теклой – в этом самом курорте, и даже в этой гостинице. Поэтому-то мы и бываем здесь каждое лето.

Густав. Значит, у тебя нет никаких подозрений. Да они и неуместны, потому что дети вторично вышедшей замуж вдовы часто бывают похожи на покойного мужа! Конечно, это более чем неприятно, и во избежание этого индусы сжигают вдов, как тебе известно! Ну скажи! Ты никогда не ревновал твою жену к первому мужу, к его памяти? Разве не ужасно было бы встретиться с ним – на улице что ли, поймать его взгляд, брошенный на Теклу, и ясно прочитать в нем: Мы вместо я? – Мы?

Адольф. Сознаюсь, эта мысль часто преследовала меня!

Густав. Ну, вот видишь! И от этого тебе никогда не освободиться! Бывают узлы в жизни, которых никогда не развяжешь! Поэтому тебе не останется ничего, как наглухо заткнуть себе уши и работать! Работать, стареть и накоплять побольше новых впечатлений на палубе, а труп не шевельнется.

Адольф. Прости, что я тебя перебью! То странно, что минутами ты своей манерой говорить напоминаешь мне Теклу! У тебя привычка щурить правый глаз, точно ты стреляешь, и твои взгляды порою имеют надо мной такую же силу, как и ее.

Густав. Да ну?!

Адольф. Да вот сейчас ты сказал: «Да ну?» точно таким же равнодушным тоном, как и она. У нее та же привычка очень часто говорить: «Да ну?»

Густав. Может быть, мы дальние родственники, раз все люди состоят в родстве! Во всяком случае это любопытно, и мне будет очень интересно познакомиться с твоей супругой и самому убедиться в этом!

Адольф. Но представь себе, что она никогда не употребляет ни одного моего выражения, она скорее избегает моего словаря, и я никогда не замечал, чтобы она подражала моим жестам. Обыкновенно же супруги похожи друг на друга как две капли воды.

Густав. Да! Знаешь что? Эта женщина никогда не любила тебя!

Адольф. Что ты говорить?

Густав. Прости меня, но женская любовь состоит в том, чтобы брать, получать, и если она ничего не берет, то и не любит! Она никогда не любила тебя!

Адольф. Другими словами, ты думаешь, что можно любить только раз?

Густав. Нет! Но одурачить себя человек позволяет только один раз; потом же у него открываются глаза! Ты еще не был одурачен? И должен остерегаться людей, которые уже испытали это! Они народ опасный!

Адольф. Твои слова врезаются ножом, и я чувствую, как во мне что-то разрывается на части, но я не могу этому помешать; и все-таки мне становится легче, потому что здесь вскрываются нарывы, которые никогда не назрели бы сами! Она никогда меня не любила! Зачем же тогда она выбрала меня?

Густав. Скажи мне сначала, как она решилась выбрать тебя, и ты ли выбирал ее или она тебя?

Адольф. А господь его знает! Как это вышло? Конечно, не в один день!

Густав. Хочешь, я попробую разгадать, как это случилось?

Адольф. Напрасный труд!

Густав. Нет, по тем сведениям, которые ты дал мне о себе и о своей жене, я могу восстановить весь ход события. Вот слушай. (Бесстрастно, почти шутя.) Муж был в отъезде. Она же осталась одна. Сначала ей было приятно чувствовать себя свободной; потом наступила пустота, так как я предполагаю, что, прожив одна четырнадцать дней, она тяготилась одиночеством. Но вот появляется «другой», и пустое пространство мало-помалу заполняется. Благодаря сравнению отсутствующий начинает блекнуть, по той простой причине, что он – далеко. Ты же знаешь, обратно пропорционально квадрату расстояния. Потом они чувствуют пробуждение страсти, они начинают бояться за самих себя, за свою совесть и за «него»… Они ищут защиты и прячутся за фиговым листом, играют в «братца и сестрицу». И чем чувственнее становится их любовь, тем больше они одухотворяют ее.

Адольф. «Игра в братца и сестрицу»! Откуда ты это знаешь?