Мистеръ Кролей не тотчасъ же отвѣчалъ ему; заложивъ руки за спину и сжавъ кулаки,-- какъ привыкъ дѣлать, когда раздумывалъ о горькой своей долѣ;-- онъ принялся ходить взадъ и впередъ по дорогѣ передъ домомъ. Онъ не предложил пріятелю присоединиться къ нему, впрочемъ не высказывалъ и желанія, чтобъ онъ оставилъ его въ покоѣ. Вечеръ был теплый и тихій, въ ту чудную, пору года, когда лѣто только что смѣняетъ весну, и всѣ оттѣнки зелени еще сіяютъ незапятнанною свѣжестью. Яблони были въ полномъ цвѣту, живыя изгороди ярко цвѣли. Вдали раздавался однообразный отзывъ кукушки, воздухъ был пропитанъ запахомъ молодой травки. Дубы уже покрылись листьями, но листья еще не висѣли тяжелыми, сплошными грудами; сквозь нихъ еще виденъ был изгибъ каждой вѣтви, каждаго сучка. Никакая пора въ году не можетъ сравниться красотою съ первыми лѣтними днями; никакія краски въ природѣ, не исключая даже богатыхъ оттѣнковъ осени, не могутъ превзойдти нѣжной зелени, распустившейся отъ теплыхъ лучей майскаго солнца.
Мы уже говорили, что Гоггльстокъ не могъ похвастать красотою мѣстности; домъ священника не был расположенъ на зеленѣющемъ скатѣ холма, въ сторонѣ отъ проѣзжей дороги; окна его не выходили на мягкій лугъ, окаймленный кустарниками, надъ которыми возвышалась бы небольшая старинная церковная колокольня; онъ был лишенъ всех этихъ прелестей, которыми, обыкновенно, привлекаютъ насъ уютные домики нашихъ духовныхъ пастырей, въ земледѣльческихъ краяхъ Англіи. Домъ гоггльстокскаго священника стоялъ одинокій у самой дороги, не защищенный какою-нибудь хорошенькою изгородью, усаженною снутри остролистымъ шиповникомъ, португальскимъ лавромъ и розовымъ деревомъ. Но даже и Гоггльстокъ был хорошъ въ эту пору; яблони и кустарники бѣлѣли цвѣтами; дрозды и малиновки оглашали воздухъ своимъ пѣніемъ; и мѣстами, у дороги, возвышался дубъ въ своей одинокой величавой красѣ.
-- Пройдемся немного, сказалъ деканъ,-- миссъ Робартс теперь съ нею, а тебѣ не худо отдохнуть на свѣжемъ воздухѣ.
-- Нѣтъ, сказалъ онъ,-- я долженъ быть тамъ; не могу же я допустить, чтобъ эта молодая дѣвица брала на себя мое дѣло.
-- Погоди, Кролей! сказалъ деканъ, останавливая его за руку.-- Она дѣлаетъ свое дѣло; ты бы самъ это сказалъ, еслибы рѣчь шла о какомъ-нибудь другомъ семействѣ, а не о твоемъ. Не утѣшительно ли для тебя, что твоя жена въ эту минуту имѣетъ при себѣ женщину, и женщину способную ее понять и ей сочувствовать?
-- Это такая роскошь, на которую мы не имѣемъ права. Я, конечно, не много могу сдѣлать для бѣдной моей Мери, но я сдѣлалъ бы для нея все, что только въ моихъ силахъ.
-- Я въ этомъ не сомнѣваюсь; я это знаю. Ты готовъ для нее сдѣлать все, что только возможно человѣку, все, кромѣ одного.
И, говоря это, деканъ посмотрѣлъ ему въ лицо.
-- А чего же именно, по твоему, не захотѣлъ бы я сдѣлать для нея? спросилъ Кролей.
-- Пожертвовать своею гордостію!
-- Моею гордостію?
-- Да, твоею гордостью.
-- Кажется, не много во мнѣ осталось гордости. Эребинъ, ты не знаешь, какова моя жизнь. Какая можетъ быть гордость у человѣка, который...
И онъ пріостановился, не желая перечислять длинный рядъ несправедливостей судьбы, которыя, по его мнѣнію, должны были убить въ немъ послѣдніе зародыши гордости, или распространяться о своей незаслуженной бѣдности, о своемъ горькомъ положеніи.
-- Нѣтъ, желалъ бы я еще быть гордымъ. Слишкомъ тяжела была моя жизнь; я уже давно забыл, что такое гордость.
-- Съ которыхъ поръ мы знаемъ другъ друга, Кролей?
-- Съ которыхъ поръ? Ахъ, Боже мой! съ самаго почти рожденія.
-- Когда-то мы жили съ тобой какъ родные братья.
-- Да, мы тогда были равны какъ братья, равны по вкусамъ, по состоянію, по образу жизни.
-- А вотъ ты все не хочешь позволить мнѣ помочь тебѣ и твоему семейству, которое для тебя дороже всего на свѣтѣ, облегчить хоть сколько-нибудь бремя, которое досталось тебѣ въ удѣлъ?
-- Я не хочу жить на чужой счетъ, проговорилъ Кролей отрывисто, почти съ сердцемъ.
-- Развѣ это не гордость?
-- Да, это своего рода гордость, но не та гордость, о которой ты говорилъ сейчасъ. Невозможно быть честнымъ человѣкомъ, не имѣя въ себѣ доли гордости. Да ты самъ... не согласился ли бы ты скорѣе голодать чѣмъ просить милостыню?
-- Я бы скорѣе захотѣлъ просить милостыню чѣмъ видѣть, что голодаетъ моя жена.
При этихъ словахъ Кролей быстро отвернулся; онъ стоялъ спиною къ декану, закинувъ руки назадъ и потупивъ глаза въ землю.
-- Но тутъ идетъ рѣчь не о милостынѣ, продолжалъ деканъ, мнѣ бы хотѣлось помочь друзьямъ, удѣлить имъ частичку тѣхъ земныхъ благъ, которыми такъ щедро осыпало меня Провидѣніе.
-- Да она не голодаетъ, проговорилъ Кролей, все еще съ горечью; но въ его тонѣ слышалось и желаніе оправдать себя.
-- Нѣтъ, другъ мой, я знаю, что она не терпитъ голода; не сердись на меня, что я старался выяснить тебя свою мысль рѣзкими выраженіями.
