Он повернулся спиной и, шаркая стоптанными тапочками, ругнув себя на ходу, что опять забыл дать денег Наталье на покупку новых, пошёл по длинному коридору «хоздвора» в своё отделение. Ему вдруг стало удивительно легко. Он перевернул последнюю страницу длинного романа. Всё прошлое осталось позади — больница, где он был самым главным и где всё подчинялось его воле, Шурик, Раиса, жена и её отец, хмельные приятели… Теперь в его жизни был только этот туберкулёзный стационар и две женщины, которые пеклись о его здоровье — Ирина и Наташа. И наконец, он выпустил на свободу свою забытую совесть. Ту самую совесть, которой он когда-то запретил высовываться, и которая в последние месяцы вдруг выползла откуда-то из небытия и злобно, очень болезненно царапала его изнутри.
Я тщательно заполняла истории болезней. Два раза в неделю вместе с ординаторами, старшей сестрой, то есть с Натальей, и дежурной службой отделения я хожу в обход по палатам. И, хотя я вижу наших больных по нескольку раз в день и знаю все новости об их самочувствии, во время посещения палат я внимательно выслушиваю и выстукиваю лёгкие каждого из них. Ординаторы докладывают динамику заболевания: хоть по паре слов, но о каждом своём больном. Потом я должна всё это собственноручно записать в истории болезни. Писать приходится много, легко не отделаться…
В дверь постучали, вошёл Лабецкий. Очевидно, он только что расстался со своим родственником, но я не заметила, чтобы он был слишком расстроен. Я махнула ему рукой на стул: хотела дописать несколько фраз, чтобы потом не забыть. Он сел и, пока я писала, сидел тихо и спокойно. Наконец, я отложила в сторону последнюю историю и сочувственно взглянула на него.
— Мне очень жаль…
— Ты о чём? О разводе? — Сергей вдруг перешёл на «ты», но это случилось так просто и естественно, что я почувствовала только облегчение: рухнула стена официоза, которая так мне мешала.
— И о нём тоже…
— Оставь. Когда-то я сделал большую глупость, женившись по расчёту, а потом было лень эту глупость исправлять.
Он встал, прошёлся по кабинету, подошёл к окну, за которым была зимняя темень, и вдруг тихо и грустно пропел своим чистым баритоном.
— «Привычка свыше нам дана, замена счастию она»…
Потом помолчал немного и продолжил почти шёпотом.
— Если бы ты знала, сколько дров я наломал помимо женитьбы!
— Брось… — Отмахнулась я. — У каждого из нас есть в запасе хорошая поленница…
— Копай глубже… — Он отвернулся от окна и сел напротив меня. — Это не просто дрова, это — распад личности. Посмотри на своего главного… Он хотя бы внешне на человека похож. Я — в сто раз хуже…
— Трудно представить, что кто-то может быть хуже…
— Ты прекрасно знаешь, что я — алкоголик… Последние годы прошли, как в тумане. Власть, деньги и пьянство — остальное для меня не существовало.
Он говорил так искренне, и такая тоска была в его голосе, что мне захотелось его успокоить.
— Не только тебя, многих в наше время сгубили деньги.
— Не деньги, а власть… — Возразил Лабецкий серьёзно. — Развращает и губит человека власть. Вседозволенность и безнаказанность. А деньги только обязательное приложение к власти… Они потому к тебе и липнут, что ты у власти. Власти без денег не бывает!
— Когда мы начинаем дружно возмущаться по поводу своего начальника, наш батюшка, пытаясь нас угомонить, говорит, что власть человеку дана от Бога. А человек, который эту власть получает, всегда стоит перед выбором, как эту власть употребить…
Сергей удивлённо посмотрел на меня.
— Ты веришь в Бога?
Я пожала плечами.
— Скорее да, чем нет… По крайней мере, когда мне бывает трудно, я иду к отцу Михаилу.
— Насколько я понял, тебя не слишком жалуют в начальственном кабинете…
— Да. — Я непритворно вздохнула. — Мы каждый раз скрещиваем шпаги с глпаным… Бессмысленно, конечно. В конце концов, он меня уволит.
— Я бы давно выгнал, — без улыбки согласился Лабецкий. — У меня такие долго не задерживались.
Он помолчал, потом продолжил, глядя на меня в упор.
— Ты знаешь, я часто думаю: что если бы здесь в больнице не оказалось тебя и Натальи? Наверно, я бы не выжил. Кто бы со мной возился так, как ты, и нянчил бы меня, как Наташа?
Я не знала, что на это ответить. Его слова были справедливы лишь отчасти. Конечно, к Лабецкому у нас было особое отношение, но выкладываемся мы одинаково с каждым тяжёлым больным.
А Лабецкий, решительно меняя тему, вдруг серьёзно спросил.
— Послушай… Где дочка Натальи? Ведь ей сейчас должно быть больше двадцати? Её ведь Алёной зовут, да? Она замужем? Куда-то уехала? Я несколько раз пытался спросить о ней Наташу, но она сразу переводит разговор на другую тему. Что-то случилось?
— Не надо спрашивать… Алёнка очень давно умерла. Если Наташа захочет, она тебе сама обо всём расскажет.
