Двуглавый орел вставал на крыло с немалым трудом. На новый вид военной техники и, по сути, род войск и задачи возлагались невиданные — ведение глубокой разведки на фронте и в тылу противника, атака наземных объектов, борьба с неприятельской авиацией. Их выполнению часто мешали неслаженность действий с пехотой, порой — предубеждение штабов к добываемой летчиками информации. Появление в небе боевых машин стало для значительной части войск Русской императорской армии почти шоком, что породило явление «дружественного огня» по собственным аэропланам. Впрочем, подобное происходило не только на Русском фронте и не было характерно сугубо для русской армии. Знаменитый германский ас Манфред фон Рихтхофен писал, вспоминая начало своего боевого воздушного пути: «Тогда у меня еще не было представления о наших авиаторах. Я очень разволновался, когда увидел первого летчика, даже не зная, союзник он или враг. В то время я не знал также, что немецкие самолеты помечаются крестом, а вражеские — кругами. Поэтому мы палили по каждому самолету. Наши старые пилоты до сих пор рассказывают о болезненных чувствах, возникавших при беспрестанном обстреле своими же»[552]. Не обошлось без friendly fire и в Авиационной службе армии США: например, 2 ноября (20 октября) 1918 года пилот лейтенант Коттрелл и наблюдатель лейтенант Нолан сперва угодили под плотный обстрел своими восточнее Шампиньеля, а затем — под пулеметные очереди американских солдат близ Байонвиля[553].
Уже в 1920-е годы исследователь С. Н. Покровский рассуждал: «Трудности стрельбы по воздушным целям вызывают малый % попадания<…> По несомненно преувеличенным данным, в 1918 г. один сбитый самолет приходился на 6000 выстрелов»[554]. Ему из Италии вторил военный теоретик генерал Джулио Дуэ, считавший единственным результатом применения зенитной артиллерии лишь бесполезную трату времени и сил[555]. Пожалуй, статистика одних лишь обстрелов русскими пехотными частями и артиллерией собственных аэропланов в годы Первой мировой могла бы скорректировать вышеуказанные цифры. Но одновременно с этим и утверждение маститого Дуэ было опровергнуто самой историей. Дальнейшее развитие средств противовоздушной обороны в Русской армии показывает качественный рост их боеспособности. В частности, с декабря 1915 года для получения практических навыков зенитные батареи ежемесячно выезжали на фронт, где принимали участие в стрельбе по воздушным целям[556]. Так, ценой в том числе жестоких ошибок, выковывалась слава отечественных сил ПВО.
Следует также сказать, что инциденты с открытием «дружественного огня» происходили и во время Великой Отечественной войны. Например, 1 октября 1941 года трагедией обернулось наступление 163-го стрелкового полка 11-й стрелковой дивизии — на сей раз авиация вела огонь по наземным целям. «В результате отсутствия взаимодействия с поддерживающими артиллерийскими частями, морская артиллерия обстреляла боевой порядок 163 СП, 11 СД. <…> Передний край 163 СП к началу наступления не был обеспечен опознавательными полотнищами для авиации. В результате этого полк неоднократно подвергался пулеметному обстрелу со стороны нашей авиации», — совершенно секретно сообщал Военному совету 8-й армии начальник Особого отдела НКВД армии полковник Фролов[557].
Предложения изобретателей той поры на первый взгляд могут показаться забавными. Но, например, идее петроградца Васильева было суждено воплотиться в проектах советского инженера Н. А. Чечубалина, в 1937 году оснастившего многоцелевой биплан У-2 гусеничным шасси. Его испытания прошли успешно, однако внедрению гусениц помешали их сравнительная техническая сложность и массивность. Десять лет спустя на тот же самолет, переименованный в По-2 после смерти его создателя Н. Н. Поликарпова в 1944-м, установили гусеничное шасси С. А. Мостового, также не нашедшее применения по вышеуказанным причинам[558].
