Я бы могла утаить от тебя факт твоего рождения, ведь об этом знают только Вальдемар и евреи в Вильнюсе. Как я не хотела им там рассказывать о тебе, но была вынуждена, а иначе никогда не получила бы от них помощи. Ведь раввин Рувен и так, сразу понял, что я что-то не договариваю. И я открылась, о чём нисколько не жалею. Ты, вот пока, наверное, не догадываешься, а я знаю точно, что вокруг тебя много разговоров и домыслов.
И, хоть никто здесь ничего не знает о моём поступке, но глядя на тебя, у многих возникают вопросы. Возможно, такие вопросы иногда рождаются и в твоей умной головке, особенно, когда глядишься в зеркало, а если пока нет, то в будущем обязательно возникнут. А взрослой девушке, мне было бы намного тяжелей объяснить то, о чём я рассказала тебе сегодня. Трудно сказать, как бы ты тогда отреагировала на мой рассказ. А если бы ты, не дай бог, случайно от кого-то узнала правду и как бы я тогда смотрела в твои глаза?!..
С этими словами Фрося открыла комод и из-под стопки белья достала ещё какую-то маленькую вещичку:
— Послушай, моя девочка, Рива, когда передавала тебя в мои руки, прошептала мне, что в свёрточке, который ты уже видела с золотыми вещами, лежит цепочка и она умоляла меня, что когда ты вырастешь, чтоб я тебе одела её на шейку…
И вдруг у Фроси опять зазвучали набатом в ушах прощальные слова Ривы:
— Береги её, сбереги её, сбереги мою девочку, миленькая, сбереги мою доченьку!..
Её зовут Хана, там, в пелёнках всё для тебя, только цепочку одень Ханочке, когда вырастет, береги её, сбереги её, сбереги мою девочку!..
Фрося мотнула головой, отгоняя наваждение и аккуратно одела на длинную лебединую шейку Анечки тонкую золотую цепочку с маленьким кулоном в виде шестиконечной звёздочки, с такими нашитыми жёлтыми звёздами на груди шли по брусчатке их Постав, евреи, гонимые фашистами в гетто, где большинство погибло от голода, болезней, расстрелянные, отравленные газом или отправленные на верную смерть в концлагерь.
У растревоженной дочери было ещё много вопросов к матери и она буквально закидывала ими. Далеко не на все вопросы Фрося могла ответить внятно и доходчиво, как ни крутись, а это ещё был ребёнок, хоть и умненький и серьёзный. Да, и чего греха таить, многого Фрося сама не знала и не понимала.
— Анюточка, ах, Анюточка, помолчи немного, придёт время и ты сама во всём разберёшься, возможно, и в моей жизни тоже, я сама в ней никак разобраться не могу. А пока мы должны решить с тобой главный вопрос, ехать нам в Вильнюс или нет, что бы совершить там, в синагоге, так называется еврейская церковь, обряд посвящения в женщину, так объяснил мне раввин. Он сказал, что все еврейские девочки достигающие двенадцатилетнего возраста проходят этот обряд.
Собственно говоря, поэтому я и завела с тобой сегодня этот разговор, ведь чуть больше, чем через месяц твой настоящий день рождения…
Фрося внимательно посмотрела на дочь, она сама окончательно ещё не решила, хочет или нет этой поездки, этого ритуала, этой встречи девочки с представителями её народа, но где-то в глубине души она понимала, что в будущем это сыграет значительную роль, а что в жизни Ани, так это точно. Фрося поднялась, собрала оброненные на кровать золотые украшения, завернула их в прежний свёрток и положила в ту же выдвижную полочку комода. Все её движения стали медленными, она не хотела торопить девочку, ведь не часто детям такого возраста приходилось решать такие не детские задачи. Аня перебирала цепочку на шее, рассматривала эту странную звёздочку и всё не решалась ответить матери, хотя ответ у неё был готов сразу. Наконец Фрося посмотрела на дочь в упор:
— Анюточка, пора тебе уже ответить мне, ведь я тебя не неволю, но ты сама должна на этот раз принять решение.
Аня подняла широко распахнутые глаза и тихо ответила:
— Мамочка, я хочу поехать…
Накануне своего настоящего дня рождения Аня вместе с мамой отправилась в Вильнюс. О маршруте и цели поездки кроме них знал только один Вальдемар. Нельзя сказать, что он одобрительно отнёсся к этой затее Фроси, впрочем, как и ко многим другим, строптивая невестка выслушивала внимательно старика, но часто делала по своему. Он считал, что прошло уже много лет, девочка воспитана в традициях советской семьи и приобщена, в какой-то мере, к католицизму. Она знает несколько молитв, хотя в открытую религиозность не проявляет, следуя его совету, боясь последствий, о которых он всё время напоминает детям. А тут ещё иудаизм на голову девочки, которую в школе кормят совсем другой идеологической пищей. Но с Фросей спорить бесполезно и старик прекратил выражать своё несогласие, только посетовал, что совсем потерял авторитет и придётся с этим уже смириться, не его сейчас время. Аня чуть дождалась, пока они отправятся с мамой в большой город, каким в её приставлении был Вильнюс.
