— Дома за вас, — сказала Инесса, — улицы за вас. Рехнуться можно… даже фонари — и те за вас. Но не статуи, эти нет.
— Да вы их даже до конца не оживили.
— Как раз достаточно для главного-то.
— Да?
Статуи, в общем-то, можно разбить, но жалко. В Приюте неведомо что. В городе тоже. Если Томас сейчас начнет обороняться, это будет как подтверждение войны. А если не начнет…
Инесса фыркала как-то даже сочувственно — видно, считала, что он уже проиграл. Полное отстранение мастера — такая штука, мастер редко выживает. Правда, до таких крутых мер на памяти Томаса за всю историю доходило раза два.
— Суд, — сказал Томас, — мэр. Присяжные. Внятные обвинения. То, что ваша ярость и обида пробудили статуи, еще не дает вам право.
— А право сильного? Девчонки, взять его!
Статуи двинулись к нему — синхронными, неровными движениями.
— Это же сделано на случай унижения женщин, — сказал Томас неведомо кому, — многих женщин конкретным мастером, поскольку мастера чаще мужчины. Это же для баланса сил, и все такое. Вы что, Инесса? Это все из-за Приюта?
Она задумчиво перекатывалась с пятки на носок. Статуи надвигались. Дом за спиной Томаса вздрагивал крупной дрожью гнева.
— Нет, стой, — сказал Томас еще раз, — нет. Это того не стоит. Вы важнее.
— До этого обычая, — произнесла Инесса, — мастера злоупотребляли властью как хотели.
— Допустим, в древности. А я злоупотреблял? Или, быть может, мой отец?
— Ваш отец — однозначно. Привел в город толпу дерзких юнцов и девок с голыми ключицами и думал, что ему все сойдет с рук?
«Вот оно, — понял Томас, — девки и ключицы». В иных, вроде Инессы, чувство собственной оскорбленной правоты настолько сильно, что даже оживляет статуи, хоть и не полностью.
Отец одобрил бы такую тренировку — успей за пару минут, пока они подходят, подобрать нужные слова для отчаявшейся женщины.
— Бедная, — сказал Томас.
— Еще жалеть меня он будет.
— Бедные вы все.
— Вы что, не ударите? Вы же можете.
— Я вас не трону.
— За отца стыдитесь, да?
— Ни в коей мере.
Статуи сделали еще шаг. И еще.
Начало времен
Рысь не хотел просыпаться. Не помнил, что его ждет там, снаружи блаженного бежевого кокона, но абсолютно точно не хотел. Снаружи дрянь какая-то происходит, а тут мягко, уютно, пахнет ландышами…
«Тьфу, стой, какие ландыши! Роуз духами не пользовалась уже вечность — с тех пор, как…» Он рывком сел. С тех пор, как что? Желудок обожгло болью, но боль тут же прошла. Рысь медленно, с опаской встал. Не, не, точно чего-то не хватало — то ли боли, то ли усталости, то ли размытости пейзажа. Тело пело, тело хотело прыгать, бежать, драться, целовать женщину — так почему же Рысь при этом вставал с постели осторожно, как старик? Что-то не сходится. Роуз еще спала, вжавшись в подушку, и Рысь провел рукой по ее волосам. Седая прядь? Нет, померещилось. Игра света.
Было неуютно. Как будто сейчас кто-то заорет на ухо: «Эй, подъем, пропустишь!» — и милое утро разлетится на куски. Пока Рысь вяз в нем, как в желе. Да что за чушь? Шаг за дверь сделать — и то страшно.
Рысь попробовал вспомнить, что было вчера, но в мыслях растеклось желе. Какой сегодня день недели? Что-то надо сделать. Какое время года за окном, в конце концов?
Роуз спала — хозяйка, женушка, пижамные шорты в цветочек. Маленькая. Он хотел выйти в коридор — и все не мог решиться. Сел на кровать обратно. Споткнулся было об обшитые мехом тапки — да что за чушь, кто здесь это носит? Великоваты для Роуз. Но ему-то…
Он потянулся было их померить, но они как-то ловко растворились. Может, он под кровать их затолкал и сам не понял? Поленился проверять.
Вот эти тапки. Роуз, которую он помнил с седой прядью. Утро, такое безмятежное, что заорать хочется.
— Милый, — сказала Роуз, — сделать на завтрак блинчики?
Рысь медленно кивнул. Блинчики Роуз, да, очень вкусные, сам пробовал делать — только тесто зря извел…
— Ты у меня самый красивый, — сказала Роуз, и Рысь не выдержал, склонился над ней — целовать бы и целовать, и к черту тапки, собственную дурацкую тревогу, вот эту головную боль, которая то есть, то нет… — Милый, ты гулял с Ленивцем?
Блин. Он не помнил, кто такой Ленивец.
— Конечно, — ответил, сам не знал зачем; мелькнула мысль себе врезать, так, на всякий случай.
— А, это хорошо. А то я проспала. Иди ко мне?
Нет, по утрам не полагается валяться. По утрам надо будить остальных — боги, кого? Это их с Роуз частный дом среди ромашек.
Нет, нет, ну надо же пойти, как они без него, как они одни, совсем одни, и девки, и ребята, и мелкие, и старшие… Какие старшие? У них же нет детей…
— Котик, — позвала Роуз, — ты не идешь?
— Я сейчас, подожди, — сказал Рысь медленно, боясь спугнуть, сам не зная что, — пять минут буквально…
Он сам не знал, что искал. За дверь соваться страшно. Что-то здесь, в комнате, что-то вроде спрятавшихся тапок, что разрешило бы все его глупые вопросы, и он мог бы вернуться досыпать — или пойти будить кого-то там.
— М-м-м, — хмыкнула Роуз обиженно и демонстративно отвернулась к стенке. Да ладно! Она раньше так не делала.
Стоп. Когда раньше?