Он двигался медленно-медленно, боялся спугнуть, делал вид, что идет совсем не к столу. И смотрел не в ту сторону. И только краем глаза заметил, что из журнала «Пятнадцать способов разнообразить завтрак» торчит замызганная бумажка. Следил за ней. Не исчезает.
Из замызганного в этой до тошноты уютной комнате оставалась бумажка — и он сам. Он сделал шаг, другой, наконец прыгнул как-то боком, как в футболе: впечатался в столешницу, сшиб вазу… Схватил бумажку. Сцапал. Расправил, растянул за уголки — и увидел рецепт медового торта.
— Да ладно, — сказал Рысь, — тебя тут не было.
Серьезно. На этой измочаленной бумажке что угодно могло быть, но не рецепт тортика. Да еще сам Рысь, оказывается, спал и все это время двигался в халате с поясом — какой халат? Он в жизни не носил их. Встряхнул листок — и раз, и два, как градусник, будто надеялся, что надпись изменится, — и она правда изменилась. На секунду, но Рысь заметил. Тряс, и тряс, и тряс, и читал новые — верные — слова по одной букве. Эта бумажка была ключом, с ним можно выйти. И если он сейчас поймет, что это значит…
«Понедельник. Вторник.
Четверг (зачеркнуто).
Среда. Среда. Среда.
Теперь четверг.
Пятница.
Воскресенье (зачеркнуто) суббота?
Воскресенье.
Они все время повторяются.
Понедельник».
Он записал названия дней недели? Да для чего ему? Давай, давай, проклятая бумажка, давай, дурацкий мозг, соображай.
И Роуз слишком маленькая. Слишком милая?
Рысь зажмурился изо всех сил. Ну, давай же, ну. Такое ощущение, что из всего нормального у него оставался только он сам.
— Котик, что ты там морщишься? — спросила Роуз. — Опять глаза перетрудил?
— Ты меня никогда не звала котиком, — огрызнулся Рысь, хотя злиться, наверняка, нужно было не на нее. Но на кого?
Он в третий раз уселся на кровать, сунул бумажку с днями недели Роуз под нос:
— Зачем бы мне записывать дни недели?
— Ну чего ты выдумываешь, милый. Тут про тортик.
— Нет же, а если потрясти, ты присмотрись…
Он так кого-то тормошил не раз и не два. Так же кому-то объяснял, втолковывал что-то — может, он в школе работает? Или воспитателем?.. Да нет, они живут в частном доме, пара счастливых молодых бездельников, медовый месяц. И вокруг яблоневый сад. И эти яблони…
В нос будто шибануло запахом гниющих яблок — сладковатым таким. Откуда взялся?
Думай, думай, Рысь. Почерк на листочке с днями недели неуверенный — сейчас бы Рысь писал гораздо четче.
Понедельник, вторник, среда, четверг. Понедельник, вторник, среда, четверг. Рысь сам не понял, зачем начал повторять это, сначала мысленно, потом бормотал вслух, снова зажмурился и глаз не открывал:
— Понедельник, вторник, среда, четверг, и еще три осталось — пятница, суббота и воскресенье. И — понедельник, вторник, среда, четверг, и еще три — пятница, и суббота, и воскресенье, и снова понедельник, потом вторник…
Он ведь уже повторял эту молитву как заведенный чуть ли не по часу в день. Повторял за другим, уверенным и мощным, с хрипотцой, голосом:
— За осенью следует зима, за ней весна, за весной лето, дальше сцепка с осенью. За осенью идет зима, за ней весна…
— Милый, — крикнула Роуз, — милый, хватит!
— За осенью идет зима, за ней весна, за весной лето, а за летом осень. Осень сменяется зимой, зима весной, не отвлекайся ты, кому сказал, за весной будет лето, за ним осень…
Он сам себя не помнил — а тот голос помнил.
— За зимой следует весна, за весной лето…
— Перестань, милый!
— За зимой весна…
— Ну перестань же!
— За весной лето, а за ним вновь осень…
Он боялся, что Роуз сейчас кинется, и тогда он откроет глаза просто от испуга, и дни недели на бумажке сотрутся навсегда, и он, который еще понимал, что что-то здесь не так, тоже сотрется, и останется только тот, который хочет целоваться, и спать, и блинчики на завтрак, и чтобы Роуз говорила «мур-мур-мур».
— За весной лето, блин! — выкрикнул Рысь в пространство, и что-то изменилось. То ли свет приглушили. То ли Роуз перестала пытаться выдернуть бумажку. Тут же вернулась боль — болели ребра и то, что между ребрами; горло, спина и челюсти ныли. И свет резал глаза.
— Боже, — сказала Роуз, — какой ужасный сон.
Рысь обернулся к ней — медленно-медленно. В волосах у нее была седая прядь, и вся она казалась старше. Настоящей. Журнал рецептов на столе медленно выцветал в его клеенчатую тетрадку с расчетами. Пижама Роуз превратилась в его, Рыси, футболку, а на самом Рыси халат просто рассеялся. Где-то тут были джинсы.
— Приснится же, — сказала Роуз, — прости меня.
— Что тебе снилось?
— Наш огромный дом. Приюта не было.
— А почему ужасный?
— Мы не мы.
Роуз снился сон. А ему тоже все это приснилось? Нашарил под кроватью тапки, зашаркал к двери. Кому-то надо будить людей в зале, и этим кем-то будет он, до самого конца. А мог бы предпочесть желейную жизнь. Почему-то Рысь был уверен: открой он дверь в ту жизнь и начни день там — так бы там и остался. Жуть какая.
Роуз дернулась проводить, закашлялась.
— Лежи, — сказал, — отдохни, котенок. Придешь попозже. Спи еще. Давай.