— Ну статуи все-таки тебя подпортили, — сказала Анна, выбирая на тропинке место посуше. «Я что, и парк запустил? Есть в этом городе вообще нормальные тропинки? Шаг вправо, шаг влево…» — Я говорю же — опоздала. Но я с важным делом.
Тут только Томас разглядел, что на Анне не простой плащ, а дорожный. С огромными карманами и пуговицами и шикарным широким ремнем. Анна запахнула плащ и пошла так горделиво, что Томас на ее фоне вовсе померк.
«Надо, наверное, расправить плечи. Надо вспомнить…»
Анна пихнула его в плечо.
— Да не трать сейчас силы, чтоб сверкать-то! Должность, главное, не забрали, а остальное… — Анна махнула рукой. — Нам не в Приют сейчас надо, нет?
Точно, в Приют. Проклятая фрагментарная память, что это с ним?
— В Приют, за Щепкой. Щепка — это та…
— Да, да, я помню. «У вас нижнюю юбку видно».
— Вы тоже на нее обижены?
— Боже упаси.
— У них в Приюте сейчас происходит что-то странное.
— Да ладно вам. Правда? Вот новости так новости.
— Нет, правда странное, вот даже по приютским меркам — очень. Вы не знакомы с таким, хм, беловолосым господином? Или господами?
Анна мотнула головой:
— Неа, только читала.
— Что читали?
— Это внутренняя документация.
Снова все что-то знали, кроме него? Снова окажется, что это прописная истина, которую он, Томас, в детстве упустил?
— На самом деле там про них только легенды, — сжалилась Анна. — Зато какие! Возмездие, и смерть несут они, и хлад, и тьму.
— Про хлад и тьму я, знаете, вполне понял. А почему на них не действует слово мастера?
Анна вдруг посмотрела на него — сначала грустно, потом ухмыльнулась и послала очередному унылому владельцу пса воздушный поцелуй. И подмигнула — Томас так и не понял — владельцу, псу или ему самому. К ее туфлям прилипли мелкие сухие листья, но это ее почему-то не расстраивало.
— Знаете что, — сказала Анна не то торжественно, не то сердито, — знаете что. Вот я вам привезла ответ на многие вопросы — вот ее и дергайте.
«Какой ответ, кого ее?»
Они подошли к воротам. За кованой оградой — она в парке всегда была с выдумкой, меняла форму, если очень попросить и если ей самой хотелось, — так вот за оградой стояла женщина в черном плаще. И в черной шляпе. Короткие волосы тоже были черные, и туфли на чудовищной платформе.
— Вы, — спросил Томас, — привезли мне Лану?
— Ну а кого еще?
— Как вы вообще узнали, что мы связаны?
— Пф-ф, — фыркнула Анна и покачала головой, — да мне об этом ваш отец еще рассказывал.
— А он откуда…
Отцу Томас про Лану не писал ни слова все тринадцать лет, что провел в Центральном. Он вообще редко отвечал на его письма, и в основном не распространяясь: да, спасибо, да, все в порядке, ничего не нужно, нет, справляюсь, спасибо. Думал еще вырезать буквы из газет, но отказался от этой идеи — слишком по-детски. И вот теперь оказывается, что их с Ланой дружбу за его спиной обсуждали в Асне?
— Да ладно вам, — фыркнула Анна снова и снова пихнула его в плечо. Что это с ней? У нее и раньше были замашки развеселого рубахи-парня, но не настолько. — Ректор того университета, где вы учились, а она преподавала, а потом оба вы преподавали, и ваш отец — хорошие друзья.
Ах черт! Тревога за Щепку, радость и испуг при виде Ланы, воспоминание о статуях вмиг оказались перечеркнуты досадой. Отец, выходит, не выпустил его из-под опеки даже в Центральном. А он-то думал — вырвался. Он-то гордился.
Лана была так близко, что Томас мог просунуть руку меж прутьями ограды — и коснуться. Очень и очень странно видеть человека, которого больше встретить не надеялся.
— Ладно, мастер, я вас оставлю, — сказала Анна подчеркнуто беззаботным тоном. — С вас пастилки.
— Не уходите, — попросила Лана, — вы там тоже нужны.
— Зачем это?
— Город, — сказала Лана, — сильная натура. Вы его мэр, то есть вполне себе поддержка. Пастилой этой я вас завалю, когда все закончится. Томас, привет.
Может быть, это сон? Лана смотрела сквозь ограду так же насмешливо, как когда кто-то опаздывал на ее занятия. И эта женщина — мать Щепки. Бог ты мой.
— Вообще-то, — сказала Лана, — мы опаздываем.
И первая двинулась от парка к Центральной улице, потом по улице Забытых Снов, Неистовых Молитв и Многих Лет.
— Откуда ты знаешь, куда идти?
— Так, чувствую.
Чтобы не отстать, нужно было ускорить шаг. Это так же работало в Центральном — он никогда за ней не успевал.
— Ну что, — спросила Лана, — как дела?
На него она не смотрела, только прямо перед собой. Раньше это значило, что она сердита.
— Не знаю, — сказал Томас, — недавно статуи чуть не лишили меня должности.
— М-м-м, — промычала Лана, — а меня дочери лишают вот прямо сейчас, и что теперь?
— Кто лишает?
— Да вот и я думаю — кто бы это мог быть?
Она злилась все сильнее, но почему?
— Лана, послушайте, — сказал, — я не нарочно.
— Да ладно? — Она остановилась так внезапно, что Томас все-таки в нее врезался. Повернулась к нему: — Что «не нарочно»? Не нарочно не написал мне, когда выяснил, что моя дочь проводит дни в этом, не знаю, как назвать, интернате?
— Вы же сами сказали, что нам не стоит больше переписываться.