– Не вмешивай ее в это, – раздался усталый голос Пабло. Когда это брат успел вернуться домой? – Мамуля, иди спать.
По коридору простучали мамины легкие шаги, но я не услышала, чтобы она зашла к себе. Наверное, выжидает в коридоре, готовая в любую секунду влететь обратно в кухню.
Надо выйти и утешить ее. Я должна. Но я трусливо прячусь под одеялом. Господи боже, как было хорошо без папаши!
– Просто объясни мне, почему она поехала в Санта-Фе! И не смей поворачиваться ко мне спиной, отец с тобой говорит!
Я вцепилась в край одеяла.
Пабло, конечно, взрослый, но, поскольку пока живет с родителями, ему приходится все это терпеть. Навострила уши: что он ответит?
– Она просто поехала на матч. Тебе так трудно представить, что она хотела посмотреть, как я играю?
– Но зачем, сын? Ты и так уже все время с ней, когда не играешь. Нет, конечно, делай с ней что хочешь. Я не против, нравится, так хоть круглые сутки ее трах…
– Прекрати говорить о Марисоль в таком тоне! – вскипел Пабло, но папаша только гоготнул в ответ.
– А-а, так я угадал. Ты был с ней вдвоем.
Брат не ответил. Я представила себе, как кривится от гнева его лицо, как сжимаются кулаки, а слова застревают в горле и душат. Папаша продолжал:
– Да она мигом бросит тебя, если ты не будешь в основном составе, если не будешь заколачивать монету. Ты же сам знаешь, а? На свиданки бегай после матча, иначе еще сезон не протянешь. Или ты хочешь вкалывать на фабрике, как я, как Лучиано Дюран?
Прислушавшись, я заметила, что папашин голос подрагивает – не так уж он уверен в себе.
– Когда она переметнется к Диего, потому что ты никто и звать никак, – плакаться мне в жилетку не приходи.
–
Я скинула одеяло и на цыпочках подошла к двери. Остановись, братик! Иди спать. Иди к Марисоль.
Но Пабло не двинулся из кухни.
– Все новости сплошь про него. Диего то, Диего се, а он даже не играл!
Пабло плакал в голос.
Слушать это было невыносимо, я распахнула дверь, тяжело дыша. Сердце болезненно сжималось.
Наконец брат выдавил:
– Он гордость и любимец города – и моя тоже.
Голос его для меня был как железо по стеклу.
– Он никто. Подкидыш. Ни семьи, ни прошлого. А я всегда был рядом с тобой, сынок. Всегда! – Папаша сменил тактику и теперь говорил вкрадчиво, умасливал. – Не губи свой талант. Подумай о бедной мамочке.
Ха, как будто папаша сам хоть когда-то думал о бедной мамочке.
– Ты разобьешь ее сердце. Держи эту девк… девчонку в узде. Футбол прежде всего. Не будь идиотом, не повторяй моих ошибок, не позволяй, чтобы баба разбила тебе жизнь.
– Марисоль беременна, – выдохнул Пабло. – Назад пути нет. Она беременна.
Господи, только бы мама все это сейчас не слышала. Но ведь слышит.
– А-а-а, получила-таки, что хотела! – заорал отец так, что я содрогнулась. – Ей от тебя нужны только деньги. Ты идиот, Пабло. Таким же был я, когда твоя мать загубила мою жизнь, привязала к себе ребенком. Господи, за что ты меня наказал такими бестолковыми детьми! – Он пыхтел как бык. – Попомни мои слова, Пабло: Марисоль не получит из твоего контракта ни гроша. Ни гроша!
Не думая, я выскочила в коридор. Да, мама так и стояла там, бледная, притихшая. Увидела меня, и отчаяние на ее лице сменилось ужасом.
– Нет, Камила, – взмолилась она. – Ступай к себе.
Она даже попыталась затолкать меня обратно, но я стряхнула мамины руки. Нет, мамуля. Хватит.
– Пабло, – сказала я твердо, гораздо тверже, чем стояла на дрожащих ногах. – Пабло, уходи. Ты не обязан больше это терпеть.
Папаша опять загоготал, но у меня и для него был припасен ответ.
– А ты? Ты смеешь называть моего брата идиотом, а сам в это время… – Я задыхалась. Меня несло бурным потоком. – Как ты можешь? Как ты смеешь?
Хохоток застрял у папаши в горле. Он прекрасно понял, о чем я. Он же видел меня тогда у киоска, хоть я и закрывалась зонтиком. Знает кошка, чье мясо съела. Знает, что виноват. И наверняка уже почуял нутром – я больше не та робкая девочка, которую он шпынял и мучил. Я могу кое-что рассказать семье.
Папаша усмехнулся и прошагал мимо меня, словно мимо мебели. Подумаешь, что-то скрипнула, стоит ли обращать внимание, говорила его физиономия.
Повернулся к Пабло, навис над ним и пренебрежительно сказал:
– Иди к себе, Пабло. Утром обсудим. Тут твоя сестрица истерику устраивает, разговаривать невозможно.
Но из кухни сам же первым ретировался и захлопнул дверь у себя в комнате. Зловеще клацнул замок.
Пабло повернулся ко мне – на лице ярость:
– У меня все под контролем!
Он весь трясся, как мокрый щенок. И вот этот перепуганный мальчишка станет отцом? И все, что ему известно об отцовстве, он узнал от папаши, который только что в гневе удалился.
За спиной у меня мама застыла соляным столпом. Нико жался к ее ногам, поскуливая, потом лег, будто охранял. Мы все уцелели, но ни мама, ни брат даже спасибо мне не сказали за то, что я вмешалась. Вместо этого они смотрели на меня как на чокнутую.
Не проронив больше ни слова, я ушла к себе. Молча легла на кровать. Кто меня за язык тянул! Да, расхрабрилась, высказалась, а толку ноль.