К счастью, Артур сам кое-как вышел из положения, и Тебенев установил, как это получилось: кажется, Артур отпустил ей комплимент по поводу ее янтарных бус, она, не до конца его прочувствовав, ответила, что покупала их давно, когда янтарь не представлял еще собою внешторговой ценности и потому продавался на каждом углу за такие гроши, о которых теперь и говорить смешно. Этим самым и уязвила она Артура, ибо еще больше, чем о преуспевших по службе друзьях и о зарубежном качестве жизни, любил он порассуждать о сложностях политики цен, а точнее, о судьбе какой-нибудь отдельно взятой розничной цены отдельно взятого товара, которая на разных этапах нашего развития претерпела немало превратностей. Уловить их закономерность было для Артура равно познанию смысла жизни, о чем он и поведал гостьям, по обыкновению путаясь в пустяковых деталях и обстоятельствах. Алла из вежливости, а скорее из равнодушия (ей, очевидно, на самом-то деле вовсе безразлично было то, о чем с таким увлечением рассуждал Артур) поддакивала ему. Марину Артурова «политэкономия» не занимала совершенно, собственные недобрые мысли не давали ей покоя, потому что время от времени она поводила головой и пожимала плечами. Артур же из самых лучших, надо думать, побуждений попытался вовлечь Тебенева в разговор, намекая ему без особых тонкостей, что им пора определиться и последовать примеру предприимчивого товарища. Эта перспектива ужаснула Тебенева, как только осознал он ее очевидность, он даже стал подумывать о том, чтобы под каким-нибудь предлогом смотаться теперь из номера уж если не на улицу, то хотя бы в буфет этажом ниже.
Однако как раз в этот момент и возвратились в номер Лена и Витек – розовые, довольные, вызывающе веселые.
– С легким паром! – пьяненьким голосом приветствовал их Артур. Лена захихикала, а Витек обычной своей лукавой скороговорочкой объявил, что не понимает, о чем речь и что имеется в виду, они с Леной прогулялись немного по этажам, попили в буфете минеральной водички.
– До или после? – глумливо осведомился Артур.
– Вместо, – пропел доверительно Витек, – вместо!
И снова затараторил, обволакивая компанию патокой пошлости деловито и тщательно, словно выполняя ответственнейшую работу, ни щели не оставляя в разговоре, ни зазора, ни пустоты.
Тебенев поглядел на Лену, она сидела разомлевшая, раскрасневшаяся, почти красивая, как это ни странно, вполне уверенная в себе, несмотря на нескладное свое платье и скверные духи. Простота всего того, что случи лось или же могло случиться, ошеломила его; взрослый человек, он чувствовал себя разочарованным и обиженным, как гимназист, которому роковые тайны жизни открылись самой своею заурядной, прозаической стороной. Он уже не видел никого из присутствующих и не разбирал их слов, только общий звуковой фон был внятен ему, назойливо раздражавший его всплесками интонаций и журчанием смеха.
Похоже, он даже задремал в своем кресле, а пришел и себя от того, что хмельное благодушие застольной трепотни, шуточек, анекдотов, пошлейших нескромностей было, очевидно, прорезано настойчивой скандальной ногой. В голосе Марины закипала истерика, напоминавшая Тебеневу об огромной коммунальной кухне его детства и юности, а также об очередях той поры, с улицы заворачивавших под своды подворотни и затем пересекавших их гулкий, сплошь заасфальтированный двор. Впрочем, нет, слышалось в этой истерике какое-то особое звучание, уже не с кухней связанное, не с хвостами за тюлем или мукою, а с чем-то иным, впрямую ему не знакомым, однако подозрительно подсознательно известным.
– Ну как? – спрашивала Марина, уставившись на Лену своими то ли от злости, то ли от времени поблекшими голубыми глазами. – Ванну проверила? Спускаться не надо?
Незлобивость Лены, ее органическая неспособность обижаться хоть кого могла вывести из себя, Марину же она просто сводила с ума. Ее ярость была бессильна именно потому, что черпала вдохновение в самой себе, самую себя язвила и жалила.
– Господи, – с невинной досадой всплеснула Лена руками, – ведь ты же сама в любую ванну сядешь, стоит только пальцем поманить...
Тут она, видимо, попала в самую точку. Как известно, ничто не бывает злее самой простодушной, непредвзятой правды. Марина даже перекосилась вся, словно ее тряхануло током высокого напряжения. Она рывком поднялась со стула.
– Ну, падла, – она задохнулась, как после долгого бега, – я тебя поманю! Я тебя так поманю, что ты своих не узнаешь...
Тебенева поразило, каким хладнокровным, выверенным, можно сказать, профессиональным движением она вдруг смахнула со стола посуду. Отвратительный грохот заполнил комнату, звон стекла, бьющегося на вощеном паркете. В одно мгновение протрезвел Артур, и задорную физиономию Витька исказил панический страх. Марина меж тем опытною, не дрожащей рукой продолжала погром. Она грохнула об пол стулом, опрокинула настольную лампу и в пароксизме кликушеского вдохновения схватила за горлышко бутылку из-под шампанского.
