Несмотря на искреннее восхищение, навсегда сохранившееся в душе Артура, на старание передать вольный, рыцарственный дух того легендарного застолья, рассказ его получился вялым и пресным, блестки заемного остроумия терялись в обилии ненужных подробностей и путаных обстоятельств, совершенно посторонних существу сюжета. А оттого, что Артур время от времени сыто похохатывал, предваряя особо смешные, по его мнению, повороты повествования, Тебеневу сделалось невыносимо скучно, он даже не подозревал, что скука может быть такой неистовой и несносной. Вся надежда была теперь на третью даму, которую ожидали с минуты на минуту. Почему-то вопреки очевидности ему хотелось представить себе ее похожей на свердловскую Люсю, почему бы в самом деле судьбе не предоставить ему снисходительно еще одну возможность, если уж первой он по наивной расчетливости не сумел воспользоваться.
Пришла, однако, сорокалетняя женщина, с заспанным лицом, с жеманной улыбкой, обнажавшей вульгарные золотые коронки. Ни слова не говоря, она проворно выпила коньяку и основательно уселась на Витькову кровать. Новый прилив тоски прямо-таки подавил Тебенева, он понял вдруг, что иначе и быть не могло, что все разговорчики в мужских компаниях – обыкновенная трепотня, мальчишество, и уж если говорить высоким стилем, романтика на соблазнительной почве, как и всякая иная романтика, весьма отлична от реальной действительности. Реальность же – вот она – унылая, заурядная, как будничный день, как казенный уют, создаваемый с помощью графина и стандартной зеленой лампы. Даже выпить расхотелось, хотя после десяти дней напряженной работы Тебенев заслужил разрядку. Вдруг подумалось ему, что и вся его жизнь пройдет так же нелепо, как нелеп нынешний так называемый «загул» без всякого повода, в случайной этой компании.
Товарищи, впрочем, судя по всему, не разделяли его настроения. Возможно даже, что они ему вчуже радовались, поскольку явное неучастие Тебенева в пиру как бы расширяло сферу их собственных притязаний. И даже подстегивало их порывы. Марина делала вид, что двусмысленные тосты почти непьющего, только пригубливающего слегка Витька ничуть ее не касаются, она завела традиционный разговор о сфере обслуживания, полный точных наблюдений и сдержанного сарказма, предсказывала, что умрет скорее не от инфаркта, а от нашего сервиса, и вообще выказывала себя вполне осведомленным членом современного общества. Таких высот общественного пафоса достигла эта хмельная беседа, что все даже изумились как будто, когда Витек и Лена, посмеиваясь, но отнюдь не смущаясь, встали вдруг из-за стола и, держась за руки, направились к двери. При этом у Витька на указательном пальце болтался ключ от артуровского номера, звякая время от времени о тяжелый брелок с надписью «Гермесъ».
Марина осеклась на полуслове и с ненавистью уперлась взглядом в узкую, худую, однако же пластичную – Тебенев впервые это заметил – Ленину спину. Потом выругалась, глазами ища поддержки у вновь пришедшей третьей подруги, которая только пожала плечами и со вкусом, словно утоляя жажду, выдула стакан шампанского.
Засуетился Артур, вспотевший от вина и соблазна, распустил рывком галстук, принялся подливать себе и дамам, придвигать им сыр и очищенные апельсины, изо всех сил стараясь при этом овладеть их вниманием. Тебенев понимал, что по законам мужской солидарности он должен был бы по мере сил подыгрывать теперь Артуру, однако странная сегодняшняя тоска буквально сковала его по рукам и ногам, даже рта открыть он оказался не в состоянии.
