Лёсик опять посмотрел в окно, и я подумал, что такой вот вечер на исходе зимы с его неслышным, тишайшим снегопадом неизбежно поселяет в сердце странную тревогу, желание оглянуться, разглядеть в прошлом нечто ранее не замеченное, вновь пройти однажды пройденным путем. Может быть, даже ступая в собственные свои следы.
Лёсик говорил, что, когда долго играешь на танцах, начинаешь понемногу разбираться в людях. В женщинах прежде всего. И, честно говоря, романтизму это не способствует. Конечно, «Метрополь» – это не танцверанда-«шестигранник» в парке культуры, но, в сущности, сюжеты те же самые. Как говорится, всюду жизнь.
Его лицо на мгновение приняло выражение блудливого скепсиса, однако глаза смотрели серьезно и вдохновенно.
– И вдруг, можете себе представить, полное выпадение из сюжетов. Сидит пара – он и она. Ничего не могу понять, что за система отношений. Чувствую, игра какая-то есть, только не здешняя, не кабацкая – стиль, понимаете, вкус, шик. И стиль, имейте в виду, молодые люди, не в тряпках, а в манере. В аллюре, как на ипподроме говорят. Знаете, когда воспитание уходит в глубину, это все-таки кое-что значит. Это вам не рабфак закончить. Так вот, не муж с женой, это ясно, не жених с невестой и не любовники, можете мне поверить... Стучу в свои барабаны, а сам думаю, что ж за дела такие вдруг меня осеняет, он же ее поклонник, дубина! Тебе такие отношения и не снились, так наблюдай, как это бывает по крайней мере.
– Индийское кино, – заметил Павлик, которого, по-видимому, слегка удивила столь долгая прелюдия, он привык к тому, что поляковские сюжеты разворачиваются стремительно, обрушиваются со скоростью лавины.
– Ну и как же все-таки познакомились?
– Познакомились! – Лёсик почти обиделся. – Это что тебе, продавщицу из галантереи закадрить? Ты на дверь обрати внимание – вон она, дощечка, – кто ее отец был! Профессор международного права, в Наркоминделе с ним советовались... Кто только сюда не приезжал! А они в этой квартире, между прочим, с дореволюции жили, и никто их не уплотнил. Не подселил в библиотеку ударницу Машу с фабрики Бабаева. Ценили... Вот вам, молодые мои друзья, все на свете проходит, а дверная медь остается. Да.
...Она к нам нечасто заглядывала – раза два в месяц от силы. Было у нее два-три поклонника. Хорошее слово, кстати сказать, зря его забыли. Ну а ваш покорный слуга подход искал, ключ... Будь я, скажем, пианистом или скрипачом, так мне бы обратить на себя внимание – раз плюнуть, знаете, как у Вертинского: «Но когда он играет концерт Сарасате» – и все такое прочее... А ударнику что, хоть из кожи вылези, никакой лирики не получится, только гром. Я не спорю, тобой, может быть, даже и восхищаются, но разве кто-нибудь подумает при этом, что у тебя на сердце? Короче говоря, я ей цветы посылал, представьте себе! Три розы – только красные. В бокале, как у Блока. Не успеет она за стол сесть, а их уже несут, извольте принять. От кого, не имеет значения, покрыто мраком неизвестности.
– Ничего, – отметил Павлик, – красиво, только, как бы это сказать, по линии вкуса немного слабовато.
Лёсик прямо-таки восхитился:
– Слушай, какая душевная тонкость! Она ведь именно так мне и сказала тогда, с места мне не сойти! Кто уж и мое инкогнито раскрыл, ума не приложу – люди были верные. Стою однажды в вестибюле – вышел покурить, она проходит мимо и как бы невзначай на ходу замечает, так это бросает через плечо что-то такое по поводу моих гусарских замашек. Вернее даже купеческих. Вы бы уж, говорит, хоть иногда гвоздику, что ли, а то все розы, розы. Да еще алые. Я ведь, говорит, все-таки не Кармен с табачной фабрики и не дива из кафешантана.
– Отшила, значит? – почему-то обрадовался Павлик.
– Вроде бы. Но на самом деле, наоборот, – самодовольная улыбка слегка тронула Лёсиковы губы. – Потому что гусарство безотказно действует, не то что ваш этот нынешний инте... не выговоришь натощак... инте... ллектуализм. Взяли моду с дамами мировые проблемы обсуждать. Ты сбрось перед ней шубу в грязь, она фыркнет, на смех тебя подымет, купцом назовет, но запомнит! Запомнит, стерва! Вот тут-то она и пропала!
Лёсик молодецким щелчком вышвырнул окурок за окно. И, помолчав секунду, с неожиданной объективностью признался, что пропала все же не она, а он, собственной персоной. А все потому, что испугался. Непонятно даже чего, во всяком случае, не ее круга – не профессоров и не дипломатов. Поскольку плебейства этого, робости перед начальством в нем никогда не было. Наоборот, нахалом считался. Из юридического института по этой причине ушел.
– Я все-таки думаю, – рассудил Лёсик многозначительно, – если уж честно говорить, я ее класса не выдержал. Уровня личности. Показалось, что не по чину беру. Дерево не по себе валю, как бы не зашибло. Как это в газетах пишут, «убоялся трудностей». А к чему этот страх приводит, можете теперь наблюдать. В шестьдесят лет, как последний жлоб, ищу по ночам собственного блудного сына. А? Как вам это нравится?
Павлик пожал плечами:
– Ну и что такого? А то в сорок бы искал. Какая разница?
