– Есть, Паша, разница, есть. Каждому возрасту своя мера безумства положена. И своя мера расплаты. Обидно в старости платить по всем счетам сразу.
Нелепость нашего положения бросилась мне в глаза. Трое взрослых людей, один из которых уже, несомненно, достиг почтенного возраста, стоят в полночь на чужой лестнице, в общем вполне трезвы, в своем уме и здравой памяти и ведут задушевный разговор «за жизнь». Бог знает что, кафкианство какое-то.
Лёсик поймал мой взгляд и от этого мгновенно вышел из состояния элегической прострации.
– Что мы делаем, японский бог! – запричитал он, как при зубной боли. – Нашли время и место для вечера воспоминаний! А с Борькой в этот самый момент что происходит? Кто мне скажет? Может, пока мы здесь стихи читаем, его уже развратили к чертовой матери? Наркоманом сделали, анашу научили смолить! Я этого не переживу, я вам честно говорю. Меня кондратий сразу хватит, без покаяний и нотариусов. Не какой-нибудь вшивый инфаркт, а, как раньше говорили, разрыв сердца. Разрыв, внезапный, мгновенный, как звонок ночью. Нервная перегрузка достигнет критической точки, и привет младшему поколению!
Мы поспешно спустились вниз и вышли на улицу. Ранняя ночь, предвещающая оттепель, стояла на дворе. Было совсем пусто, поземка крутила на мостовой сухой снег. Я подумал, что в такой вот поздний вечер, похожий на предрассветный час на излете февраля, хорошо подойти заветному дому где-нибудь в замоскворецком переулке, найти среди гаснущих, загороженных ветвями окон одно, хорошо знакомое, едва подсвеченное настольной лампой, а потом войти в телефонную заснеженную будку напротив и, прижимая к уху ледяную трубку, набрать номер, который помнишь тверже, чем собственное имя. Долгие гудки вызовут мгновенный панический озноб ожидания, а потом что-то щелкнет у тебя под ухом, и послышим и голос будто издалека, слабый, нежный, растерянный, от которого что-то ощутимо поворачивается у тебя в груди и спазм перехватывает горло.
Три подвыпившие пары прошли мимо, крикливо распевая дурацкую песенку, типичный современный шлягер, стилизованный под наив из детской радиопередачи, и еще с какими-то наглыми шутками, от которых женщины заливались визгливым смехом, я не люблю ни этих мужских шуток, ни этого смеха.
«Компания была небольшая, но хорошо подобранная», – констатировал Павлик. Мне вдруг впервые за весь вечер сделалось понятным состояние Лёсика. На него жалко было смотреть, он как-то сразу обмяк и постарел, утратив привычное свое фанфаронство и победительный цинизм. Мы прошлись еще немного в очевидной растерянности и наконец, не сговариваясь, остановились на углу нашего переулка. Три парня выкатились из ворот дома номер два, кажется, немного навеселе, один из них держал на плече гитару.
Павлик воспрял духом:
– Ну-ка, вы подождите здесь, а я этих друзей тормозну.
Он подбежал к ним, солидно и вроде бы не торопясь и вместе с тем с неожиданной легкостью бывшего борца и хоккеиста. Было видно, как он разговаривает с ребятами – с непринужденностью знатока дворового этикета, не забывшего во взрослой жизни обычаев и законов лихой своей юности. Лёсик мрачно курил, и рука, держащая сигаретку, при этом беспрерывно дрожала, как у алкоголика. Я вспомнил о свадьбе, на которой гулял сегодня, вероятно, она благополучно завершилась, иссяк нравоучительный пыл старшего поколения, а вместе с ним и танцевальная энергия юношества. Молодых, надо думать, с комфортом доставили на квартиру, снятую на время, до постройки кооператива, и теперь им радостно и немного тревожно ощущать себя хозяевами собственного дома, впрочем, Алена к этому наверняка быстро привыкнет, обживать – это женское призвание и талант, женщина чувствует себя хозяйкой уже там, где провела одну только ночь. Вот и сейчас она стоит, поди, в ванной перед зеркалом в небрежно распахнутом нейлоновом халатике и, хлопая мультипликационными глазами, расчесывает томным движением волосы.
– Нет, я тебе точно скажу: не женись, – вдруг заговорил с отчаянием Лёсик, развивая вслух какие-то беспокоящие его мысли. – Кому это надо! Лучше, как псу, под забором подохнуть, чем такие муки знать! – Сигарета прыгала в его губах.
Павлик вернулся все той же легкой побежкой, в голосе его послышалась надежда:
– Значит, так, особых новостей нет, но все же кое-что проясняется. Эти парни Борьку не видели, а то бы сказали, сомнений нет, ребята хорошие. Но они, как говорится, наколку дали. Есть тут один местный загребной по прозвищу Шиндра. В гастрономе работает – бочки катает. Наглец, глотник. Я его давно прищучить собирался – у пацанов деньги отнимает, полтинники, двугривенные... Ребята говорят, что Борька с ним крутится. Так что, если Шиндру попутаем, ученик наш, считайте, найден. Я ведь не сотрудница детской комнаты, я этого оглоеда так прихвачу, он все расскажет.
– А как ты его попутаешь? – усомнился горестно Лёсик. – Моего-то гаденыша неизвестно где искать, а то такого штопорилу... Его действительно опергруппой не возьмешь.
