– Друзья мои, – с сарказмом самоубийцы произнес Лёсик, – ну и что из того, что вы прошибете лбом стенку? Что вы будете делать в пустом каземате? Искать инструкторов Осоавиахима, которые тридцать лет ждут ипритовых атак?
– Да нет, – в тон ему ответил Павлик, – ипритом здесь и не пахнет. Вот портвейном, пожалуй! Слушай, – обратился он ко мне, – ты не помнишь, сюда есть какой-нибудь второй ход?
– Конечно, есть, – ответил я, – аварийный. Даже не ход, а лаз, в бетонную будку выведенный, в дворовом скверике. Только ведь он задраен наверняка.
– Тот-то задраен, о нем я тоже думал. – Павлик еще раз с остаточной надеждой надавил могучим плечом на дверь. – Надежно, как в подлодке. А больше никакого нет?
Я неуверенно пожал плечами.
– Понимаете, – продолжал Павлик, – я их летом на углу часто встречал, хиппов наших местных. Сколько раз. Выхожу на улицу в начале седьмого, кругом ни души, и вдруг, здравствуйте, товарищи, откуда ни возьмись, вываливается шлеп-гвардия. Прямо к автомату с газировкой – умываться. Чистой, без сиропа – морды ополаскивают. Два стакана – весь туалет. Я еще тогда подумал: наверняка у них где-то здесь база. Причем надежная, чтобы жильцы хая не подняли. Или чердак, или подвал.
– Ох, Паша, – сказал Лёсик, и лицо его сделалось жестким, выпятилась нижняя губа, обозначались на щеках тугие, твердые складки, глаза остекленели и сузились, – ох, Паша, если кого из них встретим, давить буду. Без разговоров глотки рвать.
– Спокойней, Леонид Борисыч, – подмигнул мне Павлик, – чем крепче нервы, тем ближе цель. Это ж так, плоды чувств, а не зрелых, как говорится, педагогических раздумий. А Макаренко нас разве этому учил? Или этот, как его... Песталоцци?
– Постой, постой, – припомнил я, – знаете, надо снова выйти во двор...
– Кто бы спорил, – Павлик слегка подтолкнул меня вперед, – давай, старик, напрягай эмоциональную память, если уж логическая слабовата.
Во дворе я внимательно огляделся. Так, так. Вот там спуск в бывшее домоуправление, налево – в дворницкие, в которых размещается какая-то игрушечная артель. Есть еще ход в овощной склад, где мы некогда воровали капусту, теперь это, кажется, кладовая парфюмерного магазина. А вот здесь, возле подворотни, одну минуту, ну разумеется, здесь находилась раньше котельная, а рядом с ней комната истопника Миши, приехавшего после войны из сожженной деревни, я его как сейчас помню, того маленького трехжильного Мишу, и его крупную жену с мордовским неподвижным лицом, и ораву их замурзанных детей, которых мы дразнили за их деревенский выговор – «покасти», «теперича».
Я подошел к окну бывшей Мишиной комнаты, едва-едва поднимавшемуся верхней своей частью над уровнем асфальта, – стекол в окне не было, оно оказалось заколочено фанерным щитом. Неизвестно почему, в силу какой интуиции я присел на корточки и взялся рукой за этот щит. Он неожиданно легко поддался и отодвинулся. Выходит, что окно в это нежилое ныне помещение было вовсе не заколочено, а просто заставлено листом фанеры. Я вытянул его на тротуар, а Павлик тут же направил в комнату пронзительно, раздражающе белый луч своего милицейского фонаря. Круглое яркое пятно высветило грязный дощатый пол, ободранные обои на стенах. Потом Павлик пристально осветил потрескавшийся корявый подоконник.
– Вперед, – произнес он коротко и, согнувшись в три погибели, решительно полез в окно, я не на шутку удивился тому, как ловко втиснул он массивное тело в оконное отверстие – видимо, сказалась все же сноровка подводника, привыкшего в долю секунды проваливаться в готовый захлопнуться люк.
– Леонид Борисыч! – крикнул Павлик уже из комнаты. – Не волнуйся, ради бога, побарражируй во дворе, а мы слазим... чует мое сердце...
Стараясь не запачкать пальто и брюки, ругая себя беспрестанно за неловкость и дурацкий авантюризм, я втиснулся кое-как в окно. В подвале уныло пахло плесенью, гнилые половицы скрипели под ногами.
* * *
– Да-а! Жилплощадь не самая завидная, – вздохнул Павлик, освещая сырые стены в потеках и зазеленевший потолок. – Вот уж когда не скажешь – жили люди!
– Только за голову схватишься, – сказал я, вспоминая наших товарищей, которые обитали в таких вот подвалах и даже в худших еще, потому что у некоторых из этих помещений окна выходили в подворотню или же простенок между двумя четырехэтажными корпусами, дневного света там вообще быть не могло, как в шахте. Эта жизнь в подполье, с уборной в противоположном конце двора никого в те годы не поражала, даже жалоб особых не вызывала – что толку жаловаться. А сейчас ты строишь шестнадцати- и двадцатиэтажные дома с огромными окнами, с кафельными уборными, с лифтами, которые действуют автоматически, почти отчужденно от человека, будто компьютеры, а люди все равно недовольны, они все равно предъявляют претензии, и они правы: эти безответные годы терпения требуют теперь законной компенсации.
