В первые выходные после ее переезда к ней заявился Гена Давыденков. Он был на шесть лет старше Гали, и прежде они никогда не общались. Гена был из налицо неблагополучной семьи: его отец, которого все звали Михалычем и имя которого она ни разу не слышала, был одним из тех настоящих ковтнюковских забулдыг, которым непринципиально что пить, лишь бы с градусом. Остальные забулдыги и просто сомнительные личности постоянно ошивались в их доме, напоминавшем проходной двор. У Гены был старший брат, Семен. Согласно общераспространенной версии, будучи подростком, он упал с крыши гаража и ударился головой, после чего поехала его собственная крыша и он получил прозвище Шалый. Непосвященному человеку Сема Шалый мог показаться совершенно нормальным, но периодически его переклинивало, и тогда он начинал устраивать скандал с любым, кто попадался ему на глаза. Матери у них не было, ходили разные слухи о том, куда она делась: кто-то рассказывал, что она была еще более отбитая, чем ее домочадцы, и ее упекли в психушку; кто-то доказывал, что она сбежала с богатым любовником; третьи же говорили, что все это чушь собачья и на самом деле она присоединилась к какой-то секте. Единственной женщиной, которую Галя когда-либо видела в семье Давыденковых, была бабка Гены и Семы. Когда Галя была ребенком, Давыденчиха всегда сидела на скамейке у дома и казалась ей каким-то страшным доисторическим существом. Некоторые особенно суеверные ковтнюковцы верили в то, что она ведьма, и запрещали своим детям приближаться к ней, да и вообще к дому Давыденковых. Но ведьма давно уже отошла в мир иной, и теперь усмирять нетрезвого Михалыча, изводящего всех своими завываниями под аккордеон, и орущего на прохожих Шалого было некому. Гена же свои неудачные попытки как-то воздействовать на отца и брата забросил и позволял им быть самими собой.
Открыв калитку, Галя первым делом ощутила на себе оценивающий взгляд, а уже потом узнала Гену. Сам он принадлежал к числу тех людей, которые в течение жизни практически не меняются: каким был – невысоким, коренастым, темноволосым – таким и остался. Единственное, что изменилось, это возраст: как-никак было видно, что ему почти тридцатник.
– С новосельем, подруга!
– Спасибо… эм, друг… – с сомнением в голосе ответила Галя. Она уже поняла, что бесполезно объяснять людям, что нет никакого новоселья, и просто благодарила их за проявленную любезность.
– Че хмурая такая? Может, хоть чаем угостишь?
Не то чтобы Галя не привыкла к бесцеремонности земляков, но подобная наглость ее несколько озадачила. С другой стороны, именно сейчас ей бы не помешала мужская помощь, так что она быстро сообразила, что гость может быть полезен.
– Я тут не могу телевизор настроить, что-то с антенной, наверно. Если разберешься, то угощу.
– Да как нехуй делать, пойдем гляну, – не стесняясь в выражениях при даме, согласился Гена.
Гена, невзирая на печальный урок, который жизнь преподала его брату, не проявляя видимой осторожности, полез на крышу. Он потряс антенну, что-то покрутил, за что-то подергал, и телевизор заработал.
– Я ж говорил: как два пальца обоссать! – прокричал он с крыши. – Наливай чай.
И хоть чай быстро остыл, Гена пил его с такой скоростью, как если бы там был обжигающий язык кипяток. Все это время он хвалился своими умениями, цитировал людей, которые говорили, что у него золотые руки и вообще за что бы он ни брался, все делал на славу. Тактичностью Гена не отличался и на Галины намеки, что ему пора бы и честь знать, никак не реагировал.
– Если че понадобится, зови опять, – сказал он, наконец уходя, и окинул Галю все тем же неприкрыто оценивающим взглядом.
«Я тебя и так не звала», – подумала она, но произносить вслух свою мысль не стала.
– Пока, Ген.
И пусть ей от него ничего больше не понадобилось, и, соответственно, она его не звала, Гена стал приходить сам. То он решил спилить засохшее дерево у Гали в огороде, то покрасить ворота, то поменять смеситель на кухне. Отнекиваться было бесполезно: Гена шел напролом. Так он переделал все возможные дела, и находить повод для того, чтобы нагрянуть в дом Гали, становилось сложнее. Тогда Гена перешел к активному наступлению и начал заводить разговоры о личной жизни. Он с сочувствием относился к Гале, которой было «наверно, тяжко одной, без мужика»; вспоминал бывших, которые его боготворили, и не скупился на непрошенные подробности своей интимной жизни.
– И че ж ты тогда один, раз тебя женщины так любят? – забавляясь бахвальством Гены, спрашивала Галя.
– Вы, бабы, не цените мужиков. Вечно вам че-то не хватает, – жаловался несчастный.
Путем долгих усилий Гена добился своего и затащил Галю туда, куда мужчины обычно хотят затащить женщин. У нее и вправду давно никого не было, и она позволила Гене помочь ей «снять напряжение». Но, как она и подозревала, слова Гены слегка приукрашали действительность: размеры оказались менее впечатляющими, техника – более посредственной. К своему огорчению, она присоединилась к числу вечно разочаровывавших Гену женщин, которым чего-то не хватило.
