В этой акции нет ничего, что нарушало бы суверенитет галицкой общины и тем более свидетельствовало о подчинении Галичины Венгрии. Подобная практика существовала и на Руси: князья, посылавшие своих младших родственников на княжение в чужие земли по просьбе местных общин, получали от них в качестве гарантов соблюдения договора «талей» — заложников. Так, в 1139 г. новгородцы прислали к киевскому князю Всеволоду Ольговичу «дети свое в тали, рекуще "Поусти к нам Святослава". И посла к ним Святослава княжити»[1337]. А в следующем 1140 г., когда новгородцы восстали против Святослава Ольговича, Всеволод решил послать к ним своего сына, но прежде отправил к новгородцам посла, «прося оу нихъ моужь лепшихъ»[1338]. Отмеченные факты относятся к эпохе, начавшейся после событий 1136 г. когда были ликвидированы остатки власти Киева над Новгородом Следовательно, взятие киевским князем заложников у новгородцев не лишало их независимости, а было способом обеспечения необходимых гарантий со стороны новгородцев ввиду «политической нестабильности» в Новгороде[1339].
Далее, предоставление заложников совершается на основании договора и с обоюдного согласия сторон: новгородцы посылают за Святославом, «заходивъше роте»[1340], а галичане принимают королевича Андрея, получив от него «весь наряд». Наконец, предоставление заложников не является для общины непреодолимым препятствием на пути к изгнанию или отказу в поддержке неугодного ей князя: так было в Новгороде в случае со Святославом Ольговичем, а затем со Святославом Всеволодовичем, так же вышло и в Галиче в случае с королевичем Андреем.
Заложниками, представляемыми общиной, становились бояре, «лепшие мужи» или же их дети; трудно допустить, чтобы противоположная сторона могла удовлетвориться в таких случаях рядовыми представителями общины. Заложники лично отвечали за нарушения общиной тех обязательств, гарантами которых они выступали. Так, когда Всеволод Ольгович узнал о восстании новгородцев против своего брата, то «не поусти сына своего Святослава, ни моужии Новгородьскыхъ, иже то бы привелъ к собе» и затем, присоединив к ним участников новгородского посольства во главе с епископом, «держа оу собе зимоу же и лето»[1341].
Несмотря на первоначальные успехи, княжение Андрея в Галиче было недолгим. Причина тому, как нам видится, не его иноземное происхождение, хотя это обстоятельство также сыграло определенную роль[1342]. Чтобы удержаться на галицком столе, Андрею, как и любому другому князю, необходима была постоянная поддержка общины. Пользуясь этой поддержкой в первые месяцы своего княжения, он затем полностью ее утратил, что тотчас привело к конфликту с галичанами, втайне позвавшими на галицкий стол сына популярного в городе Ивана Берладника Ростислава: «Того же лета послашася Галичькии моужи к Ростиславоу к Берладничичю, зовоуще его в Галичь на княжение»[1343].
Причина недовольства галичан Андреем и попыток заменить его «русским князем» явственно проступает в рассказе летописи, непосредственно предшествующем сообщению о призвании Ростислава: «В лето 6697 (1189). Приела король ко Святославоу, тако река: "Брате! Пришли сына своего ко мне. Чимъ ти ся еемь обещалъ, то ти исполню, яко ти еемь крестъ целовалъ". Святослав же, оутаився Рюрика, оуохотяся, творяще, яко же дадять, емоу Галичъ, и посла сына своего Глеба ко королеви»[1344]. Этот красноречивый факт в свое время привлек внимание Д. И. Зубрицкого, резонно предположившего существование между королем Белой и киевским князем Святославом Всеволодовичем тайного сговора и каких-то политических обязательств первого перед вторым: «По соображении всех обстоятельств, — писал историк, — можно предполагать, что это случилось минувшего года, когда он (король Бела. —
Реакция галицкой общины была незамедлительной: в Смолено где у князя Давыда Ростиславича жил «Берладничич», поспешили послы звать его в Галич. Но эта реакция оказалась слишком спонтанней и, видимо, не вполне согласованной, так как «галицкие мужи», как выяснилось впоследствии, «не бяхоуть вси во одинои мысли», — те, чьи родственники были в заложниках у короля, стояли за королевича[1346] Сложившуюся в Галиче обстановку некоторые историки рассматривали как новый итог межпартийной борьбы. «Между тем, — писал Н. И. Костомаров, — в Галиче образовалась партия, находившая себе выгоду в иноземном владычестве. Явилась другая, призывавшая сын: Берладникова, Ростислава»[1347]. Мы не можем согласиться с данным мнением, получившим чрезвычайно широкое распространение в литературе[1348]. Нам представляется, что в основе происходящего, как и прежде, лежала непосредственная реакция общины, обусловленная поведением князя.
