Этот разговор весьма заинтересовал Дорана, он подумал, что ему будет весьма любопытно взглянуть на мистера Коркорана. Сидя по правую руку от друга, он заметил, как при известии о скором приезде Кристиана Коркорана напряглось лицо мистера Моргана, как побледнел — до потери румянца — мистер Кэмпбелл и как серьёзно и внимательно слушала разговор мужчин мисс Софи Хэммонд. Почему?
…Доран погладил кота и снова вздохнул. Именно красота младшей племянницы Лайонела была во многом причиной его сегодняшней муки. Игривая, очаровательная, она неосознанно, радуясь молодости и жизни, кокетничала со всеми, не понимая производимого эффекта. А эффект был налицо. Доран снова вздохнул и, поднявшись, распахнул окно в ночь. Он уже понимал, что всё равно не уснёт.
Патрик закусил губу и усмехнулся, вспомнив слова одного чистосердечного священника. «Не будь я обязан читать проповеди, я не умерщвлял бы плоть…» Вот и ему завтра выходить на амвон и говорить о праведности, проповедовать воздержание, а у самого при взгляде на молоденьких леди перехватывает дыхание, и в голову лезут мерзейшие мысли! When the fox preaches, take care of your geese… Когда лиса читает проповеди, загоняй своих гусей…
Увы, наверное, только в юности можно подлинно любить — чисто, безгрешно, светло, а потом опыт убивает и чистоту, и свет. Уходит всё. Остаётся немного сладострастия, марево, запах чужого тела, стон истомы — сухим листом на память. Гербарий мёртвых ощущений, возбуждающий при воспоминании жажду новых истом, которым тоже суждено превратится в сухие воспоминания. Душа утрачивает способность остро чувствовать, как в молодости, тело жаждет лишь животного удовлетворения, и сам ты со временем становишься либо рабом плотских похотей, либо усилием воли подчиняешь себя омертвевшей морали.
Доран избрал вторую стезю, видя в ней путь более высокий, чем покорность инстинктам, боролся с собой и одолевал, видел в случайных искушениях проявление собственной слабости, старался быть достойным сана. Но мог не ощущать и мертвенной тяготы собственной души.
Патрик улёгся в постель, но, как и предвидел, не смог уснуть. Мучила уже не плоть, но дурные, невесть откуда всплывшие воспоминания. Четырнадцать лет… Или уже пятнадцать? Он мог бы иметь сына… Джейн… Нет, её не в чем было обвинить — он сам влюбился как сумасшедший, потерял голову. Патрик закрывал глаза на её расчётливость, проступавшее по временам себялюбие, сердце билось в её присутствии как безумное, мешая думать, и лишь хладнокровное объяснение Джейн, что он недостаточно состоятелен, чтобы она могла стать его женой, образумило.
Доран встал с постели, отбросив подушку. Плоть снова напряглась, лишая последнего самообладания. Он зло вытащил из шкафа ремень, что было силы огрел себя по спине, сразу заалевшей багровым рубцом. Боль нагнала его мгновение спустя, заставив сжать зубы и содрогнуться всем телом. Это был достаточно радикальный метод борьбы с дурью в себе, но на сей раз он не подействовал: боль телесная только усугубила душевную.
Доран вышел в ночь, и ее прохлада чуть успокоила. Трели цикад всегда бодрили, он неизменно вычленял их партии в ночной симфонии. Доран был очень музыкален, обладал тренированным слухом, сам руководил церковным хором: кандидата на эту должность в окрестностях найти не удалось. Сейчас он словно дирижировал ночным оркестром, вот-вот должны были вступить первые скрипки-петухи, но пока тихое ночное адажио уснувшего погоста сливалось с андантино белёсого утреннего тумана и ожидало вступления в темпе largo asai тяжёлой поступи приходского стада.
На востоке светало. Ложиться было поздно, да и глупо — не хватало проспать службу. Проснулся и кот, сладко потянулся, поглядев на хозяина загадочными круглыми глазами. Доран с любовью погладил полосатую спинку. Тихоня успокаивал его. Пришла и экономка — Доран услышал, как в коровнике звякнуло ведро. Старуха Рейчел Бадли уважала хозяина за степенность и здравомыслие, доброту и спокойный нрав.
Знала бы она, что за мысли бродят у него в голове — ужаснулась бы.
Священник оделся, сразу облачившись в стихарь, и направился через двор в храм, вызывая уважение прихожан своей неизменной пунктуальностью и благолепием службы. Ещё до начала богослужения разобрал несколько приходских бед, о которых доложили викарий и капеллан. Расстроился. Снова напился звонарь Митчелл, снова избил жену деревенский столяр, снова исчез, отправившись бродяжить, лудильщик Кинсли. Господи, каждый день одно и то же, читаешь им проповеди, вразумляешь и наставляешь — ничего не меняется.
С прихожанами Доран был милосерден, старался всё прощать, — и его любили, но почему с каждым годом всё больше усугублялась его апатия, и почему все больше становилось непотребного? Недавно в пьяной драке подёнщик Шеннон и грум Белл едва не убили друг друга, сильно покалечившись. Кто-то ограбил старуху Глорию Дейли, забрал последнее. Негодяй-сынок деревенского старосты обрюхатил дочку зеленщика — и сбежал.
