А.Ш.: В Мишиных ресторанах я ел, когда пускали. Мне разрешали доесть за кем-нибудь из богатых посетителей. Я любил барабульку и драники. Правда, в ресторане «Штольц» специально для меня варили чечевичный суп.
А.Ш.: В юности я хотел стать таксистом. Раньше эта профессия была привлекательна: мало машин, много клиентов и всё время новые лица. В Париже в двадцатых годах прошлого века все таксисты в основном были иммигранты, многие – графских и княжеских кровей. У нас сейчас тоже таксисты из приезжих, правда с кровями там вяло.
Из бардачка Александра Ширвиндта
Я как автомобилист состарился, да и не знаю, как по Москве теперь ездить. Как-то внуки вызвали мне такси. Таксист, яркой таджикской внешности, спросил, куда ехать. Я сказал: «Я тебе всё покажу». Тронулись. Говорю: «Прямо. Нет, стоп – “кирпич”. Тогда налево». Он: «Налево нельзя, здесь одностороннее теперь». Когда четвёртый раз мы заехали в тупик, таксист спросил: «Ты тоже не местный?»
М.Ш: Когда водитель не знает, куда ехать, это не всегда плохо. Мы, первокурсники Театрального училища имени Щукина, по традиции в качестве монтировщиков обслуживали четверокурсников. У них был выездной спектакль в Центральном доме журналиста на Никитском бульваре, а на следующий день утром я со своими друзьями – Толей Дудником, сыном эстрадного актёра Геннадия Дудника, и Сашей Сергеевым, пасынком актёра Юрия Яковлева, загрузил декорации в грузовик с открытым дощатым кузовом, чтобы отвезти их в училище. Дудник сел в кабину к водителю, а мы с Сергеевым растянулись на каких-то матах в кузове. Май, солнце, сказочная погода! А в училище – лекции. Водитель не знал дороги, и я предложил Дуднику: «Покатай нас». На Старый Арбат можно было заехать либо с Садового кольца, либо, если двигаешься по бульварам, повернув после туннеля под проспектом Калинина (сейчас Новый Арбат) – там узкий проезд. Шофёр проехал туннель, проскочил поворот и направился к набережной. По ней он добрался до Лужников и только там развернулся. Во второй раз он снова проскочил поворот. В итоге мы насчитали четыре заезда в туннель. То есть от Дома журналиста до училища, до которого идти пять минут пешком, мы добирались два с половиной часа.
Сам я в Москве мог бы работать таксистом. В молодости у нас была несчастная концертная бригада, состоявшая из бедных, никому не нужных артистов. В неё входили Сергей Урсуляк (теперь знаменитый режиссёр), Лика Нифонтова (народная артистка России) и Константин Лавроненко (лауреат Каннского кинофестиваля). Мы давали концерты на мукомольных комбинатах и в ресторанах – для официантов. Ездили на моей машине. Никаких навигаторов, естественно, тогда не было. Зато сейчас я могу рассказать про каждый угол Москвы.
А.Ш.: Моя Москва – это всё, что было вокруг роддома Грауэрмана, в котором я родился: Арбат, Никитские Ворота, Собачья площадка. Я понимаю, что город становится цивилизованным, но это не моя Москва. Моя – та, купеческая.
М.Ш.: Лужковская точечная застройка была тем же купечеством: нувориши строили свои эклектические сооружения… Я всю жизнь прожил в Москве, я – городской житель, не мог дышать не выхлопами. Последние годы жил на Малой Бронной. Эта квартира – бывшая коммуналка. Когда я её купил, там живого места не было: всё сгнило, со стен свисали куски штукатурки. Но мой папа, придя туда, сказал:
– А что? Нормально. Подмести и занавесочки повесить.
Раньше на Бронной было спокойно. Я выпускал из квартиры своего спаниеля Сандрика, он бежал вниз, где безо всякого домофона болталась подъездная дверь, выскакивал на улицу и отправлялся в прежний двор гостиницы «Марко Поло», в котором сейчас построили какой-то китчевый дом. После прогулки Сандрик возвращался, ждал, когда кто-то откроет входную дверь, и вбегал на наш этаж. Потом жить на Патриарших стало невозможно: шум, крики, пьяные толпы. В два часа ночи я выходил гулять с собакой – и ей наступали на лапы. В итоге я переехал на дачу и не могу себе представить, что заставит меня вернуться на ПМЖ в Москву. У меня маленький ребёнок, и я рад, что он дышит нормальным воздухом и не видит луж зимой в 20-градусный мороз.
