Нет, он не может перестать. Он бежит дальше, от дома до дома, от двери до двери. Никто не открывает, никто не желает помочь! Клыкастая буря холодных брызг налетает снова и снова, пока слабые колени не подламываются. Он падает… и видит, что рядом стоит Рина. Ее платье и распущенные волосы пребывают в абсолютном покое, будто она не здесь, где бушует ураганный ветер.
«Что со мной происходит? – спрашивает ее Илай. – Почему мне так невыносимо?»
Рина качает головой:
«Мне очень жаль. Прошу, наберись мужества».
Бессилие накатывает не хуже волны и выплескивается горючими слезами.
– Спасите моего отца… – шепчут дрожащие губы. – Спасите моего отца. Спасите моего отца! Спасите моего отца!!!
Становясь с каждым повторением все громче, шепот обращается криком, затем переходит в вой, и из него рождается грохот, что сотрясает небо, землю и бьющееся в судорогах море. Он не слышит отдельных слов, только раскаленное добела отчаяние рвет его тщедушное тело на куски. Его хребет выгибается, а разум распахивается, точно бездна, полная света без доли теней.
Двери всех домов сметает с петель, точно они сделаны из рыбьего пузыря. Их уносит ураганным ветром прочь, туда, где не найти даже взглядом. Но он видит и не видит это одновременно.
Рина истошно вопит и падает рядом:
«Серафимы… они здесь! Илай, Илай, прекрати это, пожалуйста!»
Но он не может прекратить.
«Они здесь!» – кричит Рина, зажимая уши.
Из лишенных защиты домов выбегают люди. Они держатся за головы, мечутся, кричат.
– Пощади! – слышит он.
Какой-то молодой мужчина выбегает и тут же падает на землю, сворачивается ежом, катается, словно в агонии. Кто-то хватает Илая за руку, пытается поднять с колен. Но тело и рот не слушаются, он уже не просит, а требует:
– СПАСИТЕ! МОЕГО! ОТЦА!
Рука исчезает, ее обладатель уже направился в сторону моря, в его разверстую, вечно голодную пасть. Все они, прежде глухие, бегут в нее.
Он поднимается и сам бежит следом. Рина остается позади, скрюченная и сломленная.
Он слышит звук. То не волны, не человеческие голоса – то звучит громадный, монструозный оркестр из труб и литавр, из утробного рокота сотни органов и стенания тысячи струн. Но это не музыка, это речь, язык которой он не знает. Никто не должен знать.
Он теряется в звуках этой речи, что звучит, кажется, отовсюду.
Он перед ликами их, что песчинка перед горой. Он пред очами их, и очи эти видят.
