– Вытяни руки, – шепчет ему глиптик, и он повинуется. Дрожащие пальцы смыкаются на чем-то мокром, горячем, скользком… круглом.
«Подонки!» – слышит Илай срывающийся голос Рины. Кажется, она плачет. Его словно расщепляет надвое, и он снова обретает способность видеть. Но тут же хочет от нее отказаться.
Десятилетний мальчик стоит напротив светящегося зеркала. Его удерживает за голову один из глиптиков, остальные бормочут какие-то нечестивые молитвы – вдохновенно, уверенно и явно не впервые.
У мальчика нет глаз. Верней, не так – он держит собственные глазные яблоки в раскинутых в стороны руках и содрогается всем телом. Лицо его блестит от пота и крови, губы прыгают, а зубы стиснуты в великом страдании. Эта поза – жуткая, неестественная – напоминает ему о болезни сестры.
«Диана…» – шепчет Илай Рине, пока та утирает слезы запястьем, стоя рядом. Рина кивает:
«И ты, и Диана, и я… Все мы пережили это. Но смотреть со стороны еще хуже».
Зеркало начинает светиться опаляюще желтым, а глаза в окровавленных руках мальчика словно истлевают под его лучами и вьются черным дымом. Руки ребенка пустеют, свет зеркала отражается в провалах глазниц.
– Мирочерпий молвил: Илай, – провозглашает глиптик, что держит его за темя.
И хор глиптиков повторяет:
– Мирочерпий молвил: Илай.
Сердце восемнадцатилетнего Илая отзывается болью. Рина кладет ему руку на плечо, как бы говоря, что все еще не кончено.
Глиптик склоняется к уху мальчика и снова что-то ему говорит. Тогда он сводит ладони вместе, будто хочет выпить из них колодезной воды, но затем смыкает их полностью. А когда ладони разжимаются, в них лежит блестящий желтый шар, словно из полированного камня, похожего на янтарь, только размером с крупную сливу или маленькое яблоко.
Глиптик забирает этот шар и передает другому, уже стоящему со шкатулкой наготове.
– Сингония завершена, – произносит глиптик веско, и остальные за ним повторяют.
Мальчику завязывают глаза темной тканью и выводят из зала.
Илай бросился следом…
…и кубарем скатился на пол.
Его трясло крупной дрожью, но изо рта рвалось только бессмысленное мычание. Кто он? Гемм Илай или все же маленький сирота Емельян из погибшей деревни? Где только что побывал? Неужели весь этот ужас – часть него? Илай попытался встать, но ноги подкосились, и он успел лишь уцепиться рукой за какую-то ткань. Послышался грохот и звон бьющейся посуды. Слезы заливали лицо, мышцы беспорядочно сокращались и расслаблялись. Он запустил трясущиеся пальцы в ворс ковра, пытаясь выровнять дыхание, но у него не получалось.
На спину ему легла чья-то ладонь, и он вздрогнул, попытался отстраниться.
– Нет… – еле выдавил он.
– Тшш, это я. Это только я, Илай.
Она присела рядом и, склонившись, обняла за плечи, облепленные насквозь промокшей блузой.
– Это было тяжелее, чем я думала, – прошептал девичий голос. – Теперь ты все вспомнил.
С усилием Илай поднял голову и увидел дочь Советника, Рину Дубравину. Она тоже плакала, ее прозрачные глаза сияли особенно ярко. На губах – жалкое подобие улыбки.
