– …должны быть благодарны и смиренны… – продолжает надрываться монах. Ему-то хорошо говорить – вон он какой толстый! Может, стоит тоже стать монахом, чтобы наедаться от пуза?
И тут позади монаха проносится маленькая ловкая фигурка – какая-то косматая девчонка добегает до стола, на котором горкой свалены припасы, хватает два колбасных колеса, надевает себе на руки, разворачивается, ни на миг не останавливаясь, и бежит прочь. Толстяк оборачивается, но уже слишком поздно. Он ахает, подхватывает полы рясы и вперевалку спешит за ней, грозя всеми карами земными.
Едва его голос и шлепки сандалий о каменные плиты стихают, как мальчишки начинают хохотать.
– А вдруг поймает? – спрашивает он у остальных.
– Ее? Пф, точно нет. Таков же и был план! Давай, хватай сыр, и тоже побежим!
Мальчишки запихивают еду за пазуху и спешат через арочный ход. В дверях стоит Рина, и дети проносятся сквозь нее.
«Илай. Нам нужно идти дальше».
Он уже знает, что выбора у него нет.
Вокруг темно, и горящие свечи не разгоняют, а только сгущают мрак. Он стоит напротив зеркала. Зеркало большое – высокий взрослый человек, такой, каким был его отец, без труда увидел бы себя в полный рост. Но отца нет, и он в первый раз смотрит на себя – тощего нескладного мальчонку со спутанными светлыми волосами и испуганными голубыми глазами. Одежка, такая же, как была на других детях, болтается на нем, как на пугале. За своей спиной он видит фигуру в бело-золотом облачении. Он крутит головой и видит, что в темном зале без окон собралось шестеро взрослых, даже старых людей в таких же одеждах. Откуда-то из глубин на память пришло слово – глиптики.
Тогда тот глиптик, что стоит позади, заставляет его повернуться обратно к зеркалу, смотреть только в него. Лишь теперь он понимает, что все это время человек за его спиной что-то бормотал. Он вслушивается, но не понимает ни слова – это какой-то неизвестный язык.
В свете свечей зеркало начинает переливаться глубинным мерцанием, цвета которого не уловить, он все время меняется. Тогда на темя ему опускается тяжелая рука и сжимает, натягивая кожу. Другая ладонь накрывает глаза, скрывая жуткое зеркало, но облегчение сменяется страшной болью. Голову будто разрывает изнутри, глаза печет расплавленным свинцом. Он кричит, но бормотание все равно громче, он не может его не слышать. Прикосновение ладони исчезает, но мир пуст – он остался в кромешной тьме.
Тут его настигает истинный ужас: он не видит. Не может видеть. Он ослеп!
