– Марина была права, – вздыхала она, смотря на вырез под правую ногу. – Все-таки эта юбка не для театра.
И хотя Марина говорила вовсе не об этом, Катя сомневалась в этот день во всем и готова была слушать и верить кому угодно.
Но когда Катя, наконец, собралась выходить и кинула на себя последний взгляд в зеркало, она оказалась неожиданно довольна. Она даже подошла поближе, чтобы насладиться тем, как переливается шерсть норки на свету, перекликаясь с мерцающими гранями бриллиантов на ее шее. Тут же Катя нашла, что и подкрученные локоны, казавшиеся ей очень детскими, отдаленно напоминают прическу Диты фон Тиз. Красная помада особенно хорошо подчеркивала это неожиданно пришедшее ей на ум сходство, так что она с трудом удержалась, чтобы не дорисовать мушку у левого глаза. Покрутившись перед зеркалом раз, второй, третий, Кожухова насилу выволокла себя из квартиры.
– Потом на себя наглядишься, – насмешливо сказала себе Катя. – Опаздываем уже.
Она высадилась на Театральной площади без двадцати семь – ровно как и планировала. Неспешно обогнув фонтан, с удовольствием ловя на себе таинственную бледность фонарей, она заметила Диму, подпирающего одну из колонн при входе в Большой театр. Он выглядел так хорошо, что сначала Катя с триумфом решила, что это что-то да должно значить, но потом отмела эту мысль. У Димы определенно был вкус, но проявлялся он только в демисезон, потому что зиму и лето он предпочитал проводить в комфорте квартиры, где было отопление и кондиционер.
– Молодой человек, – окликнула Катя, подходя поближе и привлекая внимание нескольких мужчин, – не проводите даму внутрь?
– Дама не выдержит фейсконтроля.
– Ой ли?
– Ее могут не пустить из опасения, что никто не будет смотреть на сцену. Она слишком красива.
Катя не могла не оценить столь изящного комплимента из уст человека, который на приятные слова был очень скуп. Она взяла Диму под руку, и они двинулись к центральному входу.
Охранник их не пропустил. Оказалось, что для зрителей ярусов предусмотрены входы с торца здания. «Все равно, что заходить с черного входа», – подумалось Кате, когда они сошли с портика и, обогнув здание, оказались у входа со стороны проезжей части. Она была готова поклясться, что во времена Российской империи в эти двери не входили гости. Произведя контрольный выстрел из пирометра, уже другой охранник отсканировал штрихкоды на билетах и пропустил их внутрь. У рамок их попросили надеть маски и пожелали приятного вечера. Наконец, они поднялись на лифте в гардероб.
Терпеливо дождавшись, пока Катя сменит обувь и передаст ему свои вещи, Дима вернулся с номерком и подал ей руку.
– Выглядишь замечательно, – сказал он, прижимая ее руку к своему боку. Сейчас, в окружении наряженных гостей театра, Дима больше ценил вкус, с которым одевалась Катя, и был от души благодарен Пете за пальто и костюм.
Катя не стала утруждать его рассказом о том, как долго они с Мариной выбирали это платье. Хоть этот рассказ и вышел бы смешным, он лишил бы очарования ее вечерний образ, смешав его с бытом и суетой.
– Держи меня крепче, – шепнула она, впиваясь ногтями в ткань его пиджака, и доверительно добавила: – Я все еще разнашиваю эти туфли.
Их места были в середине первого ряда. Катя покосилась на люстру. Она думала, что та окажется куда ближе и будет мешать своим светом все представление, но на деле вид сверху оказался даже более интересным. Вид из ложи бельэтажа создавал слишком сильное ощущение вовлеченности, сродни видеоролику, тогда как Катя находила удовольствие именно в осознании того, что все происходит на сцене, отдельно от нее и люди на этой сцене живые, способные в любой момент совершить ошибку и все же избегающие ее. Для этого ей нужно было видеть театр: присутствие других зрителей, интенсивные взмахи дирижера, обрамление сцены, тянущиеся к оркестровой яме ряды партера, бархатные перила и, возможно, даже эту хрустальную люстру.
По привычке, едва заняв место и бросив сумочку на соседний стул, который пустовал из-за ковидных ограничений, будто после представления зрители не начнут давку у гардеробных и не перехватают бациллы друг друга, Катя обвела взглядом зал и достала лорнет.
Дима не находил себе места. Они не обмолвились и парой слов с тех пор, как зашли в лифт вместе с бабками, которые жаждали сказать им, что молодежь должна подниматься по лестнице, но молчали, и от этого их лица принимали презрительное, темное выражение. Теперь же Катя рассматривала зрителей через свой лорнет, и Дима не знал, чем ее отвлечь. Все темы для разговора, приходившие ему на ум, казались скучными, и мало касались театра. Ему бы хотелось поговорить с ней о чем-нибудь прекрасном, но он вдруг почувствовал совершенно несвойственную ему робость и остался ждать, пока Катя обратит на него внимание, прячась за телефоном. Дима обвинял в этой робости Петю. Разговор с ним внушил ему надежду, с которой пробудились многие другие жалкие чувства, которые он прятал в душе за пологом насмешки и иронии.