Катя препарировала его вопросами с дотошностью человека, которому чувства чужды и он пытается разгадать их методами логики – так женщины, не испытывающие любви, выбивают признание из бедолаг, которые морально не готовых выворачивать себя наизнанку и неожиданно все же оказывающихся вывернутыми. Но не для одной Кати было величайшим удовольствием наблюдать за тем, как по ней сходят с ума. Многие девушки, не отличавшиеся ни индивидуальностью, ни неординарностью, были просто влюблены в любовь – концепцию, неверно воспринятую через соцсети, где красивая картинка давала простор воображению и выстраивала воздушные замки из представлений стяжателей о сущности счастья. Они думали, что любовь – это нечто столь же естественное, как воздух, которым дышат, не задумываясь о том, как много усилий природе требуется, чтобы производить достаточное количество кислорода.
Саша замешкался.
– Ты мне нравишься, и мы вроде как долго дружим, и уже давно друг друга знаем. Меня в тебе все устраивает и… Мы могли бы просто попробовать. Одно свидание, ладно?
Катя безразлично пожала плечами. Начиная со слов «меня в тебе все устраивает» разговор стал для нее неприятен.
– Если дают Пуччини, то я не пойду.
Саша преувеличенно громко рассмеялся, показывая, что знает, откуда растут ноги этой шутки.
Катя первой прошла в ложу. Вид, который открывался на сцену, конечно, было не сравнить ни с партером, ни с балконом, и какое-то время она просто стояла у края, задумчиво водя пальцами по бархату полочки и чувствуя себя кем-то вроде Ирэн или герцогини Германтской. Иногда, задумываясь о вещах, которые ее окружали и которые были ее бытом, будучи при этом атрибутами состоятельных людей, недоступными 90% жителей России, она испытывала чувство подмены, словно это была чужая жизнь, а ее осталась там, в бабушкиной хрущевке. В такие моменты Катя испытывала величественную тоску – величественную, потому что достижения своих родителей она невольно приписывала и себе, объясняя это ложным представлением о некоей династии Кожуховых – обман, на который рассчитывал ее отец, влепив в проект кованых ворот их резиденции заказной вензель. Порой, обвесившись бриллиантами, завернув себя в одежду от известных брендов, Катя чувствовала себя королевой. Порой она чувствовала, что лжет самой себе.
Катя заняла место в первом ряду посередине, чтобы не оказаться притиснутой к стене. Саша, немного помявшись, сел по левую руку.
– Как тебе? – спросил он, чтобы хоть что-то сказать. Кате показалось, что он хвастается.
– Нормально, – ответила Кожухова, кладя перед собой буклет. – В фойе было много молодежи, не заметил?
– А, это. Какая-то льготная программа Большого для малоимущих25.
В глазах Саши то, что именно в этот день среди зрителей было так много студентов, ходящих в платьях из «Zara», тройках с Садовода, увешанных дешевой бижутерией и претендующих на возможность приобщиться к высокой культуре за счет фотографий на фоне парадной лестницы, уменьшало блеск не только самого театра, с которого было достаточно и громкого имени, но и их свидания, которое он представлял пышным и изысканным, как фестиваль в Каннах. Саше было неприятно, что Катя обратила внимание на всю эту чернь, справедливо рассудив, что появление их ровесников сделает ее отстраненной и холодной. И правда, Катя подобралась, вытянулась, вся ее фигура буквально кричала: «Не подходи!» Но и Саша испытывал то же. Будто из чувства негласного соперничества, он властным, насмешливым взглядом обводил толпу, тонко подмечая вкус и безвкусицу, и делясь своими наблюдениями с Катей. Пока не погас свет и не заиграл оркестр, они продолжали живо отыгрывать двух снобов.
Из динамиков на различных тональностях, но одинаково громко заиграл стандартный рингтон – напоминание и просьба выключить мобильные телефоны.
– Уважаемые дамы и господа. Вы уже поняли. Это напоминание – на время спектакля необходимо полностью отключить мобильные средства связи, – объявил механический голос и продублировал на английском: – Ladies and gentlemen. You know already…
Катя перевела телефон в авиарежим и, положив его рядом с буклетом, первые страницы которого были отданы спонсорам под рекламу, достала из сумочки лорнет.
– У тебя плохое зрение? – спросил Саша.
– Люблю балет в деталях.
Вопреки своему заявлению, еще несколько минут Катя рассматривала партер, бегло знакомясь с публикой, а когда тяжелые красные портьеры раскрылись и начался пролог, она и вовсе отложила лорнет. До конца первого акта она лишь изредка подносила его к лицу, чтобы посмотреть, насколько недвижимыми остаются люди, отыгрывающие часть интерьера.