Последние несколько недель Дима казался очень усталым. Приближался конец года. Многие компании не справлялись со своими дедлайнами и нанимали его как дополнительную силу. Это был период, за который он зарабатывал столько же, сколько за три месяца работы в обычном темпе. Однако на это уходили все силы. А еще друзья – эти беззаботные, крепко стоящие на ногах люди, четко знавшие, что завтра наступит и там по-прежнему будут деньги и работа, – звали его посидеть то здесь, то там. Дима буквально разрывался между работой и гулянками, а потом почти без задних ног приползал к Кате, но уже не ради секса, а просто потому, что его пустая квартира в одночасье стала невыносимой. В ней всегда чего-то не хватало: то ли света, то ли тепла, то ли уюта. Это была простая квартира с сомнительным ремонтом, которую он использовал как ночлежку, а не как дом, и все его устраивало до недавнего времени. Это место было олицетворением бардака в его жизни, но теперь Дима почувствовал в себе тягу к удобству и комфорту, которые часто становятся синонимами постоянства.
Он действительно стал немного сентиментальным, а еще ему стали доставлять удовольствия их препирательства.
Дима вдруг нашел, – или, вернее, осознал – что Катя была не только цинична, но и умна. На изнанке ее философии были его убеждения, и, если бы не различия полов, они бы совсем срослись во мнениях. Такие, как она, бросали вызов патриархату, отказывались примерять «женскую» роль, пугали слабых мужчин, вызывали насмешку и невольное уважение среди сильных. Диме было хорошо рядом с ней. Он не пытался сломить ее волю, она не старалась навязать ему свои интересы. О чем бы они ни говорили, это всегда выливалось в спор и всегда в увлекательный.
– Женщина не может ничего, кроме как родить ребенка, – говорил Дима. – Мужчина может все, кроме этого. Но теперь женщины еще и рожать отказываются. Так зачем тогда заводить с ними какие-то отношения? Ради секса?
– Ой, посмотрите на него! На словах Лев Толстой, а на деле?.. Женщины в наш век могут свободно зарабатывать деньги и получать образование, – отвечала Катя. – Единственный тормоз – это вероятность забеременеть, и даже работодатели это учитывают. Родишь ребенка, и что с тобой будет? Организм тут же начнет сыпаться, будет недоставать ни времени, ни денег. В семье начнутся скандалы, потому что пришедший с работы муж будет спрашивать: «А что ты сегодня сделала? Ужин? Не перетрудилась?» Зачем заводить такие отношения? Ради того, чтобы оказаться в пожизненном рабстве?
– Если мужик нормальный, он не будет так себя вести.
– Правда? Ты относишь себя к нормальным мужикам, да? И при этом думаешь, что женщина годится лишь на то, чтобы рожать детей. То есть если ты женишься, то женишься на матке, верно?
На том они и заканчивали. Но не бывало такого, чтобы они каждый не задали себе вопроса: «Почему тогда люди сходятся?» Они были циниками до мозга костей и чувств не признавали. Катя знала чистый расчет (девять месяцев в состоянии воздушного шара, три года в роли домовенка, и траты, траты, траты), Дима любил аналитику («Что можно получить в браке такого, что нельзя получить без него?»). Если бы им предложили простое и очевидное решение вопроса, – людей соединяет любовь – они бы в лицо рассмеялись такому простофиле.
С тех пор, как Петина девушка, теперь уже невеста и без пяти минут жена, забеременела, все мысли Димы невольно возвращались к тому, что скоро у парня, который был для него почти братом, если не отцом, будет ребенок – пустое, открытое, хрупкое и беззащитное существо, тем и страшное, что каждая твоя ошибка неизбежно отразится на нем и даже случайное слово в будущем может оказаться его незакрытым гештальтом.
– Ты слишком много думаешь, – сказала как-то Катя. – Оно того не стоит. Ну будет у твоего друга сын или дочь, ну так и что же? Сам же говоришь, что парень он нормальный. А что по залету – ну да. Неаккуратно вышло. Но нормальные люди обычно любят своих детей, а жена в качестве прицепа… Считай, что он разбогател, овдовел и оплачивает домработницу.
– Ну вот ты бы сама любила ребенка, который родился не по твоему желанию?
– Своего ребенка?
– Да.
Катя сделала вид, что серьезно задумалась, хотя на деле не придала этому вопросу значения. Вопрос рождения ребенка был для нее из области нереального, а размышлять на темы, выуженные из этой заначки, не было смысла.
– Не знаю, – призналась Катя. – У меня есть вполне сформировавшееся мнение насчет детей и деторождения вообще, но в отношении себя самой я размышлять не могу. Это все равно что спросить у маньяка как бы ему понравилось пережить то же, что его жертвы. Он не знает. И я не знаю. Знаешь, я ведь люблю все красивое, ну или приучена любить. И сейчас я думаю, что, если бы ребенок был некрасив или неполноценен, я бы его не любила и бросила прям в роддоме.
– Я тебя услышал, никакого кримпая.