Катя не была знатоком балета, не могла сказать, чем дуэт отличается от па-де-де, зато обладала неплохим чувством ритма. На нем она и выстраивала свое отношение к спектаклю. Первое время она была в восторге. Следя за тем, как быстро и четко движутся ноги артистов, с удовольствием и восхищением отмечая пышность костюмов и декораций помпезной Франции времен Людовика XIV, испытывая наслаждение от сменяющих одну за другой композиций Чайковского, вдруг Катя оказалась выдернута из сюжета обратно в театральный зал. Она еще раз посмотрела на приму. Ее передернуло. Одна ошибка повлекла за собой другую и вот она уже не банально не попадала в такт26.
«Блядь, вот когда-нибудь у меня будет нормальный театральный вечер? – Катя прикрыла глаза, давая им передышку. – Это Большой театр, в конце концов!» Катя подняла глаза к потолку и ее взгляд по пути зацепился за то, что прежде было старинной лепниной, а теперь было куском «резонансного» папье-маше27. «Ах, да, – пронеслось у нее в голове. – Уже не тот Большой. Видимо, скоро и не театр. Сплошной резонанс!»
Тем временем Саша даже не следил за происходящим на сцене. Он все думал, как бы увлечь подругу на антракте на диванчик, стоявший при входе в ложу. Это место в его голове существовало, как некая грань между публичным и интимным: если бы они позволили себе лишнего, никто бы об этом не узнал, а тем временем все-таки этот диванчик был местом общего пользования. Для людей попроще такими местами были примерочные кабинки в масс-маркетах. Даже если бы у них ничего не получилось, этот диванчик на весь сезон сохранил бы в его памяти приятное ощущение интимности, которое ему доставляло не столько общество Кати, сколько воображение, подстегиваемое им.
У него не было даже шанса. Едва загорелся свет, Катя поднялась со своего места.
– Хочу пройтись, – объявила она и, не дожидаясь ответа, вышла в коридор, миновав тот самый диванчик у двери.
В Белом фойе она оказалась одной из первых, но посмотреть на него глазами московской графини конца XIX века не успела. Минута, и каждая поверхность зала оказалась занята женщинами и девушками, позирующих на камеру в лордотических позах, а у Парадной лестницы уже выстроилась толпа, словно на подступах к Сталинграду.
– Как тебе? – спросил Саша, успешно проловировав между зрителями.
– Не Гарнье28, – поморщилась Катя. Она никак не могла избавиться от липкого ощущения лжи и подделки с тех пор, как заметила ошибку примы. Вид женщин в платьях-комбинациях на фоне красного ковра и белого мрамора лишь укоренял в ней чувство фальши.
– Помнится, ты то же самое сказала, когда мы были тут в прошлый раз.
– Простите, – обратилась к ним одна из зрительниц. Катя косо посмотрела на ее вульгарное лицо. Маленькие глаза прикрывала пышная щетина нарощенных ресниц, губы были, очевидно, закачаны гилауронкой или ботексом, а кричащий макияж, пусть и вечерний, а все-таки слишком густой, накладывал на ее лицо штамп ординарности, присущей этому веку. – Не могли бы вы отойти?
Катя, не сказав ни слова, отошла от перил, и двинулась в сторону Круглого зала. Саша был возмущен. Обычно к ним не решались обратиться с чем-то столь тривиальным, как «отойдите, пожалуйста, вы заняли фотозону», и дело было не в воспитанности или чем-то еще более эфемерном. Просто окружавший их ореол богатства, непонятный разуму, не знавшему разницы между дорогой и дешевой тканью, но доступный взгляду, отталкивал людей не их круга. Саша хотел уже было отослать девушку искать себе другой угол, но, заметив, что Катя ушла, проглотил снобизм и пошел за ней.
В Круглом зале и примыкавшем к нему Большом Императорском фойе было значительно тише. Вид красного атласа и вензелей Николая II действовал на людей гипнотически, и они двигались вдоль стен в неком почтительном трансе. Катя едва успела перевести дух, когда вульгарная молодежь, словно преследуя ее, заполнила и это фойе. Не изменяя своим целям и повадкам, девушки и подражавшие им женщины скапливались у зеркал, делая селфи, оскорбляя зеркала тем, что им приходилось отражать. Это было жалкое зрелище, но, будь у Кати другое настроение, оно показалось бы ей гротескно смешным.
Пытаясь найти для себя тихий уголок, Катя поднялась аж до третьего яруса, но и туда добралось сознание толпы. То так, то этак жительницы Москвы извивались вокруг хрустального облака Большого театра.
– Люстру видно, люстру?
«Зачем тебе люстра? – думала Катя, смотря, как девушка ее возраста позирует напротив двухтонного гиганта. – Ты же не фотографируешься на фоне бабушкиного серванта».
– Простите, вы не могли бы отойти? – попросила ее женщина, весом с поллюстры и лицом размером с бубен.
– Конечно, – точка в голосе Кати прозвучала так сердито и твердо, что Саша, неотступно следовавший за ней, как тень, наконец-то отважился протянуть ей руку и увести из зала обратно в их ложу, куда зрители, очевидно, не имевшие отношения к бельэтажу, поспешили сунуть свой любопытный нос, едва открылась дверь.
Саша кинул грустный взгляд на диванчик, когда девушка прошла мимо него, не бросив даже взгляда.