При таких настроениях в Добровольческой армии Алексеев не мог не ориентироваться на союзников. Хотя лично у него имелся к ним немалый счет. Прежде всего именно в них усматривал генерал главных виновников учинившейся в России смуты. Эту глубокую обиду он пронес в своей груди, в сущности, до последнего вздоха. С риском для себя и своего дела он выплеснул ее в письмах начальникам военных миссий союзников в России в июне 1918 года. Рассказывая о жизни, боевой работе, целях, задачах, идеологии Добровольческой армии, обходя стороной, однако, промонархические настроения многих ее элементов, он акцентировал внимание на двух ее главных врагах, неразрывно связанных между собой: большевизме и, согласно его терминологии, германизме. При этом Алексеев не смог отказать себе в удовольствии не бросить союзникам открытый упрек в том, что именно они своей политикой способствовали возникновению «обоих зол». Оп обвинял их в том, что в 1917 г. они безответственно сделали ставку в России на левые партии, переоценивая значение последних, хотя всем была видна их беспомощность и неспособность править государством, чем помогли проложить большевизму дорогу к власти, что в конечном итоге привело к исчезновению России как партнера Антанты по коалиции.
Теперь же, разъясняя российскую ситуацию, генерал подчеркивал, что «пока большевистское правительство не сойдет со сцены, невозможно рассчитывать на прекращение гражданской) войны, на восстановление порядка, на возрождение загубленной государственности, на создание способной к борьбе армии». При этом, предостерегал он, советская армия до конца будет оставаться орудием большевизма. Отсюда, резюмировал он, следует вывод: «как для нас, русских, не уклоняющихся к германской ориентации, так и для вас всех наших союзников, большевизм и советское правительство) исконный, опасный и ближайший враг». Более того, без его разгрома невозможно покончить и с германизмом.
Из сказанного генералом следовало, что первоочередная задача в России должна состоять в борьбе с большевизмом. Только после его ликвидации станет возможным, считал он, и разгром его ближайшего союзника, немцев. При этом, ориентировал союзников Алексеев, необходимо иметь в виду, что беда заключается в том, что значительные круги российского общества сейчас склоняются в сторону германизма, особенно на Дону. Потому что, разъяснялось в письмах, именно от «немца» ожидают уже сегодня ликвидации беспорядков, бесправия и гражданской войны, «забывая, что это может привести к немецкому рабству завтра». «И тут, — снова Алексеев пускал критические стрелы, — союзная наша дипломатия упустила время и возможность поддержать наиболее прочные консервативные круги нашего общества, продолжая свою игру с нашими левыми течениями, невзирая на то, что эти течения не выдержали госуд(арственного) экзамена».
Но суровая действительность безжалостно требовала искать поддержки у критикуемых. И генерал, скрепя сердце и смиряя свой норов, заверял военные миссии: «Добровольческая армия стоит твердо на принципе верности союзникам…» Но именно из-за этой верности, подчеркивалось в письмах, чтобы союзники глубже прониклись своим долгом, она многое теряет, так как «постепенно отклоняется от тех рус(ских) кругов, кот(орые) должны поддержать ее материально и обеспечить ее существование». Правда, оговаривался генерал на случай, чтобы не заподозрили его в преднамеренном преувеличении, армия эта, собственно, еще и не армия как таковая, а всего-навсего пока лишь дивизия, но и ту, припугивал он стращая союзнические военные миссии, «придется распустить из-за недостатка средств в ущерб как интересам России, так и всего союзного дела». Хотя, тут же подчеркивал генерал, повышая ее значимость, сейчас она, возросшая численно и нравственно сплоченная, представляет собой «серьезную силу, прилив в которую офицеров и казаков принимает планомерный и усиленный характер». Средства на ее содержание — это в рублях миллионов 15 на два — три ближайших месяца — теперь, указывал Алексеев, могут дать только союзники, для которых эта сумма — сущий пустяк. Что поделаешь — суровая действительность заставляла смирять гордыню и глотать обиды. Ради дела, которому посвятил себя, Алексеев, почти коленопреклоненно, умоляюще заключал: «Я надеюсь, что работа моя, моих сотрудников и соратников принесет пользу не только моей многострадальной, искалеченной родине, по и всему делу союза. Поэтому, скрепя сердце, я протягиваю к Вам руку за помощью».
