Казачьи верхи и казачья буржуазия спешно взяли курс на реанимацию Юго-Восточного союза. Инициативу созыва конференции еще весной 1919 г. взяло на себя Кубанское правительство. Оно вступило в контакты с закавказскими новообразованиями и с подчиненными Добровольческой армии горскими округами Северного Кавказа. Деникин расценил это как демонстрацию центробежных сил. И первоначально ему удалось даже торпедировать саму эту идею. Не без его давления донские и терские правители, заняв на переговорах сходные позиции, поддержали мнение Особого совещания деникинского правительства сначала о неприемлемости состава конференции. Харламов выступал по этому вопросу на закрытом заседании Донского округа. Он заявил, что кубанское правительство и само не верит в конференцию, но обязано исполнять постановление Рады, проведенное черноморцами, что теперь, когда Красная армия угрожает их жизненным интересам, нужна не внутренняя борьба, а крепкое единение. Аналогично к этому отнеслись и терцы. И вопрос о конференции заглох.
Но как только дела на фронте поправились, Донской круг поменял ориентиры и тоже высказался за немедленное создание Юго-Восточного союза в первую очередь в объединении с Тереком и Кубанью «для укрепления экономической мощи края и утверждения кровью добытых автономных прав при дружном боевом содружестве с главным командованием Юга России в деле осуществления общих задач по воссозданию единой, великой Родины — России». 24 июня в Ростове собрались по приглашению председателя Донского круга представители трех казачьих войск на конференцию. Проденикинские круги — общественность и печать — осудили ее как попытку раскола России и создания противовеса общегосударственной власти. Донцы, терцы и наблюдатели от Астраханского казачьего войска, не желая выглядеть в таком свете, пошли на попятную, заявив, что в России федерализм не приемлем. Возникла тупиковая ситуация. Кубанцы остались в меньшинстве.
26 июня состоялось закрытое заседание конференции, на котором неугомонный Рябовол выступил с новыми изобличениями деникинщины. Напомнив, какими насильственными мерами она зарождалась на Кубани и распространялась по другим частям страны, он заключил: «Если желательно иметь единую и неделимую, надо суметь найти общую точку зрения. И в отношении союзников Особое совещание тоже повело неправильную политику. Уже в ноябре нас пугали, что вот-вот придут союзники, они вас не признают. Мы тогда говорили командному составу Добровольческой армии, что спасти Россию могут не союзники и не немцы, а только сами русские. Помощь, если и дадут, то во всяком случае за деньги, а не за прекрасные глаза. Там, где демонстрируется единая Россия, нет тех народов, которые действительно за нее льют кровь. Особому совещанию при таких условиях будут верить менее чем Временному правительству».
Это было уже чересчур. Речь Рябовола обернулась для него трагической развязкой. В 2 часа 30 минут ночи 27 июня, когда возмутитель умов возвращался с дамой в свой номер гостиницы «Палас-Отель», располагавшейся в Ростове на Таганрогском проспекте, в вестибюле его сразили в упор произведенные выстрелы. Кубанская Рада немедленно откликнулась воззванием: «Враги народа устраняют со своего пути борцов за народоправство!» Черноморцы и линейцы, забыв о распрях, сразу объединились. Депутат Белый призвал закрыть все организации, занимающиеся «травлей кубанского казачества и его лучших представителей», «в первую очередь все отделения Освага», деникинского отдела информации. Рада проголосовала единогласно. По станицам Кубани прокатился клич: «Долой добровольцев!» Распропагандированные казаки ответили отказом идти на фронт и призывом к формированию собственной Кубанской армии. Спохватившийся Ос-ваг распространил слухи, будто убийство Рябовола — дело большевиков, которым на руку усиление внутренней борьбы в белом стане. В Ростове заговорили о «романтической подкладке». Пуришкевич в газете «На Москву» (№ 7) опубликовал четверостишье:
